Про дурака

От роду Ивану было лет тридцать.

Точного возраста своего он не знал, поскольку мать его, запойная прачка из ателье, в свое время даже не удосужилась обзавести его документами. А потом и вовсе померла, пьяной уснув в подвале с какой-то химией и надышавшись ядовитыми парами до отёка лёгких.

Вторым отцом для него стал милиционер, проходивший мимо их дома и услышавший писк голодного, ослабевшего от крика ребёнка. Милиционер, кстати, оказался почему-то нечистым на руку, и, в награду за спасение младенца, вынес из дома на виду стоявший дедовский самогонный аппарат. Он знал, что так можно и нужно.

А мальчика, не отыскав близких родственников, отдали на воспитание старой бабке, назвавшейся крестницей его мёртвой матери. Да и позабыли об этом случае. Мальчик же ничего, соответственно, не запомнил, а все, кто мог что-либо рассказать растерялись.

Милиционер скоро спился и помер, всеми забытый на заброшенной пилораме уснувший.

Так и вырос Иван непомнящим, один на один со старухой, в её старой погнувшейся-покосившейся избе на городской окраине. Стал он здоровым, в лучших традициях былинных богатырей с известной картины, бабка же не могла нарадоваться. Бывало, запряжёт его в плуг и возит Иван её по огороду до вечера, землю рыхлит. Или на колодец старухе пойдёт с бочонком столитровым.

Но всему приходит конец.

Померла старуха.

И Иван, гонимый чем-то своим, подался в город…

…Дрожа от волнения, он медленно вворачивал лампочку. Всё время, пока, вытянувшись в темноте на цыпочках, одной рукой он хватался за патрон, другой пытаясь попасть в него цоколем и не разбить при этом хрупкое тонкое стекло, стояла гробовая тишина. Наконец, послышался сиплый натуженный скрип железа по железу, и, завершением действа, вспыхнул долгожданный свет. Желтизна его сначала показалась ослепительной, однако стоило побыть в ней каких-нибудь две-три минуты, как стало очевидным – до дальнего угла пробиться сквозь душную темноту подвального пространства, желтому сиянию не удастся.

Громко и огорчённо цыкнув, Иван потряс огромным кулаком в воздухе. В сжатой ладони бряцнули медяки. Со вздохом выронив их на грубую поверхность самодельного стола, он опустился на криво сколоченную лавку и, низко над столом согнувшись, принялся выкладывать монеты аверсами. Закусив нижнюю губу, словно сомневаясь в чём-то, потыкал грязным пальцем в аккуратно выложенные медные кругляшки, потрогал, и, неожиданно их оставив, встал, резко выпрямившись.

Двумя огроменными шагами пересёк комнатку, остановился в самом тёмном углу и, присев на корточки, начал шуршать и греметь чем-то в грязно-сером ворохе под ногами. Наконец, движения его прекратились и на свет, торжествуя своё появление, показалась ярко-красная лакированная обложка книги. Словно вспоминая старые, давно забытые движения, Иван аккуратно провёл по ней ладонью, тщательно оттирая её от пыли и грязи. Прижался щекой, словно почувствовав внутри неё тепло, и улыбнулся. Торжественно, на вытянутых перед собой руках, поднёс к столу и старательно уложил на неотёсанные доски.

Ничем не скрывая своего удовольствия, открыл первые страницы и, с радостью первоклассника, доставшего из-за пазухи петушка на палочке, начал медленно открывать рот, читая вслух по слогам.

Ан-тон по-шёл на реч-ку… Тэ-ам… Там е-го жэ…жэда-ли дру-зья…

Тускло бледнели посреди стола монеты. Уснуло и забылось в пустом животе давно притупившееся чувство голода. Ночь расцветала, словно цветок водяной лилии на закате. Вяло жужжали, стукаясь обожжёнными крыльями в раскалённое стекло лампы, мотыльки и мушки. Правый висок вспотел от близости к горячему.

Он читал, читал медленно, не торопясь, но с каждой страницей получалось всё лучше и бойче. Совсем скоро уже не нужно было морщить лоб, натужено вспоминая очертания букв… Приходил смысл прочитанного.

А за стенами беззвучно смеялись и перескрёбывались вечно голодные крысы…