Все знали, что осциллограф из лаборатории общей физики взял Заброд. Цифровой осциллограф – это же мечта каждого радиофизика, сигнал можно запоминать, останавливать, сравнивать с исходным, высокая частота дискретизации, хорошее разрешение. Он налету проводит преобразование Фурье, раскладывая сигнал на гармоники. Он маленький, удобный, портативный, современный в отличие от аналоговых – тяжёлых металлических ящиков. Преподы, конечно, негодовали. Весть быстро разнеслась по кафедрам, на лекциях кто-то из деканата говорил, что у них есть догадки, о сделавшем подлость. Учёные мужи предвкушали сладкую месть в виде «неудов» и отчисления. Разветвлённая сеть стукачей, в лице студсовета, вела работу. Профкомовцы как бы невзначай, в курилке, выспрашивали подробности данного инцидента. Только сам Заброд был не в курсе этой шумихи, на лекциях не появлялся, пропивал «честно заработанные» деньги. Куда он дел осциллограф? Конечно же, сдал на радиорынок.

   Помню, был коллоквиум по оптике, который проходил в той самой аудитории, я, как обычно, списывал свой вопрос с тетради, прячась за этим самым осциллографом. Доцент ходил между столами и задавал дополнительные вопросы. На общей физике мы обычно делали лабораторные работы или «лабы». Ну как делали? «На лабах о бабах, с бабами о лабах!» К плановому коллоквиуму свободных аудиторий не нашлось, поэтому студенты были рады спрятаться за осциллографами и прочей аппаратурой.

   Наконец препод подошёл и ко мне, заглянув в списанный ответ, задал дополнительный вопрос о поляризации света, проходящего сквозь несколько загадочных призм. Естественно, я задумался, можно даже сказать, завис. Мои познания в физике на том этапе обучения были более чем скромны, математическим аппаратом владел так же посредственно. Можно сказать, что и поступил в университет случайно.

   Заброд же окончил лицей с физико-математическим уклоном. Вся программа первого курса была программой их одиннадцатого класса. Такое положение вещей расслабляет. В то время как мне или таким как я, превозмогая действительность, приходилось вникать в новый непростой материал. Такие, как Заброд, «расслаблялись». Расслабляться они продолжали и на втором курсе, выезжая на хорошей репутации, сообразительности и остаточных знаниях. Первая сессия, вторая, третья, и даже четвёртая. Но на третьем курсе материал обновлялся вчистую. Спасительной общей физики, спасительных осциллографов, помогающих решить финансовые проблемы уже не было. Появлялись преподы, которые не знали о былых заслугах. Как правило, кто ничего не делал на первых двух курсах, не начинал что-либо делать и к третьему. В пятую сессию они изгонялись: подкачал характер, не выдержали нервы.

   Справедливо, к «талантливым» студентам примешиваются алкоголь или наркотики. На первом курсе пьют от того, что весело, новая жизнь ударяет легким бризом в лицо. Много необычных людей, интересные знакомства. На втором курсе - отношения с противоположным полом, не дай бог, любовь. К третьему курсу ложится ровным слоем снега депрессия. Кто-то гасит действительность алкоголем, кто-то наркотиками. Из ста пятидесяти студентов к шестой сессии осталось семьдесят. Повезёт «талантливым», если их заберут в армию, там вправят мозги, они придут и доучатся. Заброд? Помню, в экзаменационную сессию, ещё не сдав ни единого зачёта, он стоял в белых джинсах около учебного корпуса и курил. Больше его никто не видел.

Сейчас в памяти невольно всплывают слова наших родителей: «Мы на выборы ходили, словно на праздник». Так и напрашивается вопрос: « Куда же теперь подевался этот праздник?!» Что, фанфары погасли, хлопушки умолкли? Спрашивается, почему выборы нашего времени не доставляют нам ни малейшего удовольствия? Может, стоит всем нам задуматься над этим вопросом? И с чего стоит начать, чтобы придти к верному ответу, а исходя из него и к выходу из данной ситуации?

Попрошу вернуться к утру 4 декабря 2011 года. Замечу, это воскресенье. Уже с восьми часов утра в громкоговоритель по всей общаге  доносились призывы коменданта корпуса № 1(Розы Фёдоровны) о том, чтобы каждый факультет начинал собираться на избирательный участок в  отведённое для них время. Ни один студент не мог покинуть общежития дальше избирательного пункта, прежде чем он проголосует, каждый голос был на вес золота. Роза Фёдоровна, будучи ответственной женщиной, напоминала студентам о голосовании каждые текущие тридцать минут. Это и было прекрасным утром чудесного дня, который по идеологии старшего поколения,  должен был стать праздником для каждого. После четвёртого предупреждения коменданта, чтобы ин.яз  «тут же» просыпались и шли голосовать, массы, ещё не до конца проснувшихся и осознавших всю суть происходящего, потянулись на вахту, дабы, наконец, пойти и покончить с долгом Родной Стране, который лишил их единственного выходного и желанного сна. По приходу в Гимназию № 1(пункт, отведённый для голосования) самое веселье только начиналось. С самого входа вновь вошедшие встречались с протянувшейся из одного конца в другой очередью молодых людей, притом, что ей не было видно ни конца, ни края. Радости не было предела. Очередь через некоторое время стала походить на кучу-малу прилипших к стенам Гимназии студентам. В толпе слышались смешки, недовольные возгласы, молодой человек позади меня, а точнее говоря, будучи почти «на мне», начал было рассказывать анекдоты, выглядело это весьма забавно, особенно, когда назвали начальную букву его фамилии и сказали, что он может проходить; парень размерами раза в два больше меня попытался раздвинуть сгустившиеся массы стоящих перед ним и протиснуться вперёд, без сомнения, ему это удалось. Следом за ним потянулись люди, фамилии которых начинались на «А», и так включая «М». А мне до них как до Китая. Так же разделившие со мной долю быть прижатыми к стене пропускали вне  очереди всех, кто не относился к студенческому составу. Всё это тянулось около часа. Возможно, я отношусь к числу тех, кому ещё повезло и они простояли в очереди меньше других. Истинное чувство праздника пришло тогда, когда проголосовав, я получила билет на концерт и отметила у своего  педагога номер выданного мне билета, в знак того, что я отдала свой голос.

 На концерт я не пошла, так как я болею, но какой-то покой на душе, что я отдала долг Родной стране, определённо присутствовал. И вовсе неважно, что я не попала на эти выходные домой, и не имеет весомого значения мой оборванный сон, попросту нам стоило бы подумать о том, как организовать такой день (его место и условия, в которых всё будет происходить), чтобы это в действительности хоть как-то походило на праздник.

Солнцебык. Легенда Рунета. глава девятая. Пер.с франц. О. Шталь.

9

            Василий Львович размахнулся и опустил плеть на бледную жопу Карла Аристарховича.

            -Ааааа! А! А! А! Триста целковых положите под сукно. Для дому призрения ея светлости, графини Орловой. А! Ы!ЫЫЫ!

            Красная полоса пролегла по жопе чиновника Главного Управления Его Императорского Величества Лицеями. Сашенька отчего-то вспомнил, как резали в деревне свинью. Конюх Пантелей, сунув свинокол Хрюшке в груди, в сердце-то и не попал, и свинья побежала по заснеженному двору, оставляя за собой красную полосу.

            -Четыреста целковых с рыла надоть брать по этому дельцу! - визжал, лежа на столе, Карл Аристархович. Чернильница опрокинулась и залила его лицо, ставшее черным.

            -Бесовское отродье, - вскричал Василий Львович. Плеть снова взметнулась. Сашенька увидел, как треснула кожица на сраке Карла Аристарховича, как брызнула кровица. Иисуса солдаты чуть не до смерти запороли…

            «А ну, как Иисус тоже просил  Пилата выпороть его?» - подумалось Сашеньке.

            -А! А! Бельгийскими сорочками брать что ли? АААААААААААААААА!

            Рука Василия Львовича поднималась, опускалась.

            -Ты ему так и скажи: зарежу на корню, до строительства не дойдет! - стонал Карл Аристархович. Его жопа и часть спины превратились в нечто красное, бесформенное. Кузнец Пантелей свежевал свинью, а сам на Сашенькину маменьку-то поглядывал…

            -Довольно.

            Плеть опустилась, вырвала кусочек багрового, взметнула в воздух.

            -Довоольно.

            Сашенька вцепился в руку Василия Львовича.

            -Опомнитесь, дядя!

            Дядя Baziley оттолкнул племянника, скрежеща зубами. Букли колыхались, в расширенных глазах сидел диавол.

            -АААААААААААААААААА!

            -Запорю!

            -Дядя, опомнитесь!

            -ЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫ!

            -Бесовское отродье!

            В дверь постучали.

            Дядя Baziley отбросил плеть, оправил сюртук, и – к стеночке. Карл Аристархович натянул панталоны.

            -Да?

            В дверь заглянул старший Кюхельбекер.

            -Можно-с?

            -Ждать, - бросил Карл Аристархович, утирая ладонью расползающихся по лицу чернильных змеек.

            Кюхельбекер исчез.

            -Ну-с, - подал голос Василий Львович. – Мы можем рассчитывать?

            -Всенепременно, - заверил Карл Аристархович. – Мальчик, подайте плеточку.

            Сашенька не без отвращения поднял с пола окровавленную плетку, вернул Карлу Аристарховичу. Карл Аристархович спрятал ее под стол, хотел было присесть, да, ойкнув, вскочил.

            -Всего хорошего, - Карл Аристархович осклабился. – Учись старательно, ибо Отечеству нашему мужи ученые нужны, как воздух.

            -Пойдем, Alexzander, - дядя Baziley  нетерпеливо потянул Сашу за руку.

            Обедали гречневой кашей с телячьими потрохами в трактире купца Славушкина. Дядя Baziley был оживлен и разговорчив, все норовил пощупать сиськи дородной кабацкой девки, разносившей квас да медовуху.

            -Говорил я твоему отцу, что устрою в Лицей, - хвастался Василий Львович. – Вишь, и устроил.

            -Спасибо, дядя, - пережевывая телячий глаз, отозвался Сашенька.

            -Спасииибо, - передразнил дядя Baziley. – Спасибо-то на вилку не наколешь. Эй, любезная.

            Девка подошла.

            -Слушай-ка, - Василий Львович заговорщицки подмигнул. – Есть у вас тут молоко?

            -Молока не держим-с. Брага-с.

            -Брага-а, - разочарованно протянул дядя Baziley. Тут взгляд его уперся в обширные сиськи девки.

            -Как звать-то тебя, любезная?

            -Авдотья, барин.

            -Кормишь?

            -Чаво, барин?

            -Грудью, спрашиваю, высерков своих кормишь?

            -Кормлю, барин.

            Дядя Baziley издал сытый утробный звук.

            -Эк, хорошо. Ну-ка, любезная, нацеди мне молочка.

            Поставил на стол порожнюю пивную кружку.

            Авдотья замялась.

            -Давай, давай, - поторопил дядя Baziley. – Чего ты мнешься, как неебаная.

            Девка засмеялась. Потянула за шнурок на груди. Сиськи ее были огромные, белые, с ярко-красными сосками.

            Василий Львович довольно осклабился.

            -Ну?

            Баба сдавила сиську, повела сверху-вниз. Сосок вздулся и вдруг выдал белую тонкую струйку, звонко канувшую в кружку. Авдотья перенесла руку к основанию сиськи и снова – вниз. И еще, и еще. Бзь-бзь-бзь! Тонкие струйки.

            Саша засмеялся: как интересно!

            Девка выдоила одну сиську, взялась за вторую. Сашенька заглянул в кружку, там пенилось.

            -Дай-ка я дойну, - воскликнул дядя Baziley, вцепившись в сиську толстыми пальцами, потянул. Девка сморщилась. Василий Львович доил неумело, и Авдотья едва сдерживала крик боли. Молоко из соска полилось розоватое.

            -Ну, будет, - дядя Baziley отпустил сиську. Авдотья спешно затянула шнурок. В глазах ее стояли слезы.

            -Кружку-то надоил, - задумчиво пробормотал Василий Львович, разглядывая розовую пенку. Поднес кружку к губам. Кадык его задвигался.

            -А-а-ах! – на лице мусье Пушкина отразилось блаженство. – Люблю молочко.

            Ударил пустой кружкой по деревянной липкой столешнице. Облизался.  Alexzander с нескрываемой завистью наблюдал за ним.

Все самые неожиданные  открытия происходили случайно. В самых безобидных, на первый взгляд,  вещах порой таится нечто величественное, то, что, может перевернуть всё с ног на голову в один момент. Таким моментом  в моей жизни является самый обычный разговор с попутчиком в поезде. На дворе стоял хмурый осенний вечер, за окном подвывал одинокий ветер и бился об холодное стекло, в желании ворваться в тесный вагон, погрузившихся в чуткий сон пассажиров поезда номер 274 Уфа – Санкт-Петербург. Через день я уже должна была оказаться в Петербурге, где меня встречала любимая подруга, Дашка. И вот снова это расстояние ни в одну тысячу километров, я в поезде, и  меня окружают совершенно чужие люди. Ты оглядываешься и видишь множество живых, горячих глаз, ещё неизведанных тобою, возможно,  вовсе не удостоенные шанса быть изведанными . Кто они, куда они держат свой путь, что их ждёт, и что нас всех сейчас объединяет…дорога?... и только ли  дорога?... И именно в этот час эти люди, словно большая семья.  Идёшь  вдоль  полок,  выстроенных в два ряда, натыкаешься  в темноте на чьи-то тапки, нащупываешь  ноги на полке сбоку и, получив в ответ мелодичный храп, отправляешься дальше, минуты две идешь  вслепую в столь же опрометчивых попытках  отыскать своё место. Наконец ты находишь его, без сомнения, тебя переполняют эмоции – «ура, долгожданная находка», и  только в этот момент начинает доходить, что  опять-таки тебе досталась верхняя боковушка, большая часть вагона спит, и надо бы как-то забраться на своё место. И лишь одно радует – твой попутчик тоже не спит и будто бы даже не собирается этого делать, преспокойненько сидя себе внизу на неразобранной полочке, подперев локтём подбородок, словно какой-то Ломоносов, так сосредоточенно глядя вперёд. С немалым усилием затолкав под сиденье свою дорожную сумку, я села напротив соседки, приняв ничуть не менее серьёзную позу.

-  Я Надя, - недолго думая, обратилась я к своей попутчице.

- Людмила Валентиновна, - улыбнулась мне в ответ соседка, она была весьма ухоженная и аккуратная  на вид  лет сорока пяти женщина. Её широко раскрытые глаза говорили об открытой душе и незаурядном уме.

- Не спится?

- Нет, а вы хотите спать?

- Нет, даже наоборот, - искренне обрадовалась я ответу женщины.

Разобрав вещи, я снова уселась на место.

- Вас провожали? – поинтересовалась соседка.

-Нет, я всегда сама себя провожаю, - немного с досадой в голосе ответила я.

- Наверно, грустно уезжать? – с пониманием дела говорила она.

- Немного, - призналась я.

- Вы в Питер по делам или отдыхать?

- Отдыхать.  К лучшей подруге еду, давно дружим, я всё обещаю приехать в гости и вот спустя двенадцать лет решила исполнить обещание.

- Похвально. Не страшно тебе одной в Петербург ехать?

- Нет, я давно этого хотела, но не получалось: то денег не было, то времени, а теперь, когда выдался шанс, не упущу своего. Тем более что  обещала…

- Ты где-то учишься?

 - Да, в Педагогическом университете. Только вот недавно сессия закончилась, сдала всё хорошо, решила побаловать себя долгожданной поездкой, но билетов на числа, в которых  сначала хотела ехать, не было. Порядка трёх раз я сама ездила на вокзал, но каждый раз повторяли – «Билетов нет», звонила почти каждый день в течение недели  в кассы, но опять таки одни отказы, и вот через две недели захожу в интернет на страничку для бронирования и покупки билетов на Ж.Д и вижу там одно свободное плацкартное место, каковы были мои эмоции. Конечно же уже на следующий день рано утром я поехала на вокзал, не в моих правилах отступать. Помню, как приехала на автовокзал и побежала на трамвайную остановку. Я стояла в судорожном ожидании нужного трамвая и вот, когда он показался на горизонте, откуда ни возьмись ко мне подошла старушка, такая маленькая, словно ребёнок, лицо её было грустным, а взгляд растерянным, сразу было заметно, бабуля не знает города. И вот мой транспорт подъезжает, а бабушка спрашивает меня, как можно доехать до "12 сентября", я пытаюсь в спешке что-то объяснить бабусе, но понимаю, что это бесполезно и здесь два выхода:  либо оставлять старушонку на долю судьбы, либо бросать всё к чертям и вести бабушку «Божий одуван» к остановке, которая и вовсе в другом направлении. И в самый последний момент я проскакиваю через почти захлопнувшиеся передо мной двери трамвая номер 9. До сих пор помню печальный взгляд той старушки, когда я уезжала, глядя на неё в большое окно. Сердце внутри сжималось. И лишь одна теперь надежда утишает, что нашелся кто-то, кто помог ей. Зато я успела купить этот билет.

- Не переживай, ведь всё не зря,- улыбнулась мне Людмила Валентиновна, - я уверена, той бабушке помогли, а вот ты теперь здесь, едешь, говоришь со мной. И может, кем-то было решено, что мы с тобой должны были познакомиться. Всегда есть пострадавшие и те, кто поймали выигрыш. Все мы в своей жизни терпим и поражения и победы. И всё это можно назвать одним словом – равновесие.

- Равновесие? – удивилась я.

- Да. Это сложно на первый взгляд представить, как жестока бывает судьба, кому-то плохо, кому-то хорошо, и наоборот, но это равновесие, на этом держится вся наша жизнь. У всего есть как положительный, так и отрицательный полюс. Как доминанта коры головного мозга: доминирующий участок способствует смене возбуждения на торможение, то есть перемена полюсов, положительного заряда на отрицательный и в обратном порядке. Собьются эти системы в организме человека, это смерть. Так и наш мир, перевесит либо чёрная, либо белая чаша – это конец, и лишь их соревнование, но никак не выигрыш одной из них, дают жизнь.

- Вы так интересно рассказываете, даже мурашки по коже побежали, - съёжилась я, словно от холода.

- Ты веришь в Бога?- подвинулась женщина чуть ближе.

- Да, - мне всё больше становилось не по себе.

- А в дьявола?- настойчиво продолжала она.

- Ну…Да…

- А ты когда-нибудь задумывалась, почему Бог допустил, чтобы его собственный сын не просто пошёл против него, а к тому же поставил своей основной целью уничтожение человечества, с целью показать отцу как несовершенен род человеческий… Для чего всё это?

- Я не знаю. В детстве, когда отец обсуждал со мной и сестрой библию, уже было привычно слышать, что дьявол предатель, и он попросту приревновал отца к новому созданию… И «возгневался» на людей за то, что те не достойны любви Бога, что они порочны и грешны.

- Всё верно, это же принято за истину, и никем не смеет оспариваться. Кому может придти в голову переиначивать «Слово Божье», хотя уже смутно ясно, где Божье слово, а где человек берёт на себя слишком много. Мы все грешны и порочны. А дьявол – это лишь наша закалка, проверка на прочность, на то сколько в нас гадости, возможно её вывести или нет, кто удостоен похвалы, а кого пора подкорректировать. И нам вовсе неважно знать об этом. Не будь что-то Богу нужно, он не позволил бы этому свершиться. Ведь всё не зря, и наша с тобой беседа … Всё имеет свой смысл, ничто не бессмысленно.

 Я уже не помню, что женщина говорила дальше, лишь помню, что мы вскоре легли спать, всю ночь мне не спалось,  всё думала о вещах, о которых нам не стоит знать…

О Господи... сохрани эти моменты в мыслях моих, это самое сильнейшее волшебство, какое я когда-либо могла встретить. Да! Люди! Чудеса есть..они зарыты в нас самих, наших сердцах. Ах, как же я не хотела просыпаться, почему же, почему нам всем когда-то приходится проснуться... Я бы сейчас снова очутилась с ним, он бы всё так же нежным шепотом вторил моё имя, ласкал губы, водя по ним пальцем, так, словно я плод его запрета. Захватывал мои пальцы в единое сплетенье, приговаривая о том, какие у меня маленькие ручки... маленькие пальчики, и эта дрожь по моему телу, как будто морская волна, от самых пят до темечка... вот она магия... и слов не надо...

я ведь ни разу ему так и не сказала, не сказала, что люблю... наверно, потому что верила -  всё ясно как божий день. А он... он так часто говорил мне эти слова, будто боялся, что не успеет показать как дорога ему... голос его эхом в моём сознании всё так же повторяет о том, как нужна ему, о том, как свята для него...

Зачем?! Для чего всё это было?!

Если ты знал, знал, что это сон, и я проснусь, и придется уйти, уйти не тебе, а мне...

И остаётся только сожалеть о том, что это была лишь фантазия...

Просто сон... мой сон, для которого в настоящей жизни попросту не места.

Самые предприимчивые, как это определено законами устройствами общества, зарабатывают деньги на всех остальных, создавая моды на наколенники и самые современные средства передвижения, которые от просто современных отличаются разве что цветом. Эти горожане, они не умеют по-другому, как носом в пол. Ползком передвигаться очень неудобно и каждый из них это знает, поэтому и спешит, бежит, крутится как белка в колесе. Сердце отдается в подкорку мозга и дает знание. Они знают, что должны найти нечто в калейдоскопе жизненного бытия. Каждый затыкает эту потребность в бочке поиска по-своему. Кто-то семьей, кто-то женой, кто-то друзьями, алкоголем, но большинство выбирает деньги. Они конечно часто думают то ли выбрали, а может..."Да нет же...нет же, простите господа, мы опаздываем, сами знаете ползком передвигаться ох как неудобно нужно спешить".

Иногда смотришь на суетящихся горожан и видишь поднятую голову, торчащую в толпе опущенных. Она подозрительно оглядывается, глаза мигают. Кажется в ней происходит мыслительный процесс, еще немного и внутри появится догадка о том, что место поисков можно изменить, но голова вновь опускается. 

А между тем в далекой запыленной библиотеке есть одна книга, очарованная пауками. Несколько дней понадобится, чтобы соскрести лопатами снопы паутиновых нитей с ее обложки и только тогда жаждущий знаний сможет прочитать ее название. Я не знаю, что оно гласит, но знаю содержание. Раньше люди в этом городе ходили на двух ногах и никуда не спешили, пока не появился чужеземец в черном плаще. Чужеземец был намного умнее их и они сразу это поняли по его умным речам, смысл которых доходил до них с трудом, по его предложениям, которые казалось решали все их проблемы. Чужеземец говорил. Так говорил, как никто до него не мог этого делать. Его хотелось слушать, хотелось следовать за ним, подражать ему, и они выбрали его своим царем. Однажды чужеземец забирался на подмостки для публичного выступления и упал. С его пальца слетело кольцо. Если бы кто-то прочитал надпись на нем, то обрел бы его мудрость и сам бы мог повести за собой людей. Спеша поймать кольцо, царь запутался в своих одеждах и не смог встать, другие руки тянулись к кольцу. Он пополз.

В толпе начали перешептываться..."Смотрите, он не может встать, но он ползет, он...он". Некоторые люди в толпе стали падать на колени и ползти. Они стали смеяться и дурачиться, передавать этот случай из уст в уста. В каких-то клубах стали устраивать вечеринки на коленках. Школьники, хватающие за хвост любую новую идею, стали передвигаться исключительно на коленях, соревнуясь в быстроте. Начальники, подражаю царю тоже влились в новую волну. Взрослые, поняв, что на них смотрят подозрительно, если они на двух ногах, также стали преимущественно четвероногими. Поколение сменяло поколение и никто не решался поднять головы, и никто уже не помнил, что такое стоять на ногах, да и не умел. История забылась, и четвероногим нужно было новое оправдание. Миф о поиске пришелся как нельзя кстати и быстро превратился в предназначение. Все горожане что-то ищут у себя под ногами, обсматривая каждое стеклышко на земле. А в них во всех - одно - лучи солнца и собственное выражение, ни в одном собственного потерянного достоинства.