***
... Дочь постарше, она и читает получше. С нравственной здравостью некоторых её оценок нельзя не согласиться с удивлением. Мальчиковый кумир - граф Монте-Кристо - возмутил мою дочь недужным прилежанием мести.
***
... В литературных героинь я с полуоборота почти не влюблялся ещё и потому, что сердце моё несвободно: вот уже сорок с лишним лет (с перерывами на приступы головокружения от Настасьи Филипповны или Лолиты) я привычно, ровно и восхищённо люблю Татьяну Ларину. Она нравится мне целиком и полностью, мне дорог каждый поворот её вымышленной судьбы. И томительная одинокая юность, и книжная страсть к заезжему оригиналу, и отчаянное объяснение в любви к нему. И каждый раз меня всего перекашивает от жалости, когда Онегин с несколько картинным благородством учит её уму-разуму. Я сопереживаю её вещему сну, как можно сопереживать бредням только очень близкого человека. Меня восхищает её столичное преображение - вернее, её такое, именно женское, приятие страдания и пожизненной неудачи как данности, с которой следует с достоинством смириться - будто женщине ведомо что-то более важное, чем стремление к счастью. Что? Мужчина бы, скорее всего, вполне рефлекторно устроил из сходного бедственного положения довольно эффектное зрелище. ("На миру и смерть красна " - вот мужской подход к несчастью.) А тут - абсолютно тайная, абсолютно несложившаяся, абсолютно единственная жизнь, и - никакой позы, хотя бы для самообмана. Непостижимо.
Это непостижимое поведение помогает читателю-мужчине разобраться в себе и понять собственную актёрскую, азартную и неблагодарную природу: тяготиться тем, что есть, искать от добра добра - и рвать и метать из-за утраченного по своему же небрежению!..
***
Мимими с оскалом

"Вот ёлочка. А вот и белочка
Из-за сугроба вылезает,
Глядит, немного оробелочка,
И ничего не понимает -
Ну абсолютно ничего.

Сверкают свечечки на ёлочке,
Блестят орешки золотые,
И в шубах новеньких с иголочки
Собрались жители лесные
Справлять достойно Рождество:
Лисицы, волки, медвежата,
Куницы, лоси остророгие
И прочие четвероногие.

... А белочка ушла куда-то,
Ушла куда глаза глядят,
Куда Макар гонял телят,
Откуда нет пути назад,
Откуда нет возврата. "

1958  (Георгий Иванов)

Первая строфа стилизована под сусальный детский стишок с дурашливым неологизмом "оробелочка". Вообще конструкция " А вот и... " нередко предполагает появление чего-то ожидаемого и рутинного: со словами "А вот и птички... " Хэмингуэй демонстративно ушёл с премьеры экранизации своего романа, кажется "Прощай, оружие! ", - на экране как раз зачирикали пернатые.
Не говоря о том, что ель и белка прочно обосновались в отечественной литературе со времён " Сказки о царе Салтане ", к которой отсылают и " орешки золотые " из второй строфы. Сюда же, само собой, подверстывается и всенепременная новогодняя хороводная "В лесу родилась ёлочка... ". Так что читатель помещен в знакомые сызмальства, приветливые декорации.
В этом сусальном ряду строка " Ну абсолютно ничего... " звучит странно.
Во-первых, к ней долго нет рифмы, отчего она и на слух подчеркнуто прозаична; во-вторых, её интонация слишком бытовая и отрезвляюще-реалистическая по сравнению с предыдущим сказочно-условным зачином, в-третьих - слово "абсолютно" явно из другой оперы, и мы настораживаемся.
Но вторая строфа ещё приторней, и она усыпляет нашу бдительность: на восемь строк - восемь уменьшительно-ласкательных слов. Правда, образное выражение "шубки новенькие с иголочки" вызывает подозрение, что, может статься, и звери неживые, а то ли чучела, то ли игрушки, но празднование Рождества настраивает на идиллический лад.
Не тут-то было! Убаюкав читателя сюсюканьем, автор пугает, будто внезапно вскрикивает. В таких случаях говорят: "Чуть заикой не оставил". Поэт надругался над жанром святочного рассказа, обдав под конец не умиротворением, а могильным холодом. Есть такие фильмы ужасов, где смертельная опасность исходит от безобидных и трогательных обитателей детской - от игрушек, зверушек и т. п. Безотказный приём! Так и здесь ".
И белочка не зря оробела. Ей предстоит поэтапный: " куда-то " - "куда глаза глядят" - "куда Макар гонял телят" (холодно - холоднее - совсем холодно) уход в области "Откуда нет пути назад, / Откуда нет возврата". Приговор оглашён дважды для верности, ибо он окончательный и обжалованью не подлежит.
Вот где аукнулось слово " абсолютно " из первой строфы.
Бок о бок с каждым более или менее обжитым и даже уютным местожительством лежат пределы абсолютного исчезновения и невозвращения.
И лирический герой, белочка, держит путь в пустоту и мимоходом с робостью и недоумением взирает на здешний обречённый праздник.
И слышатся - бум-бум-бум - однообразные звуки простецких крепких рифм финальной строфы, будто кто-то заколачивает намертво последний проход и свет.
***
... В начале 90-х годов я по знакомству попал в дом 47 на Большой Морской улице в Петербурге, где семья Набоковых жила вплоть до революции и эмиграции. Там в пору моей приватной экскурсии, как и в советское время, располагалось какое-то учреждение, но силами энтузиастов одна или две комнаты (подробности забылись) были отданы под экспозицию, посвящённую прежним владельцам особняка. Один экспонат под стеклом я запомнил. Это был сделанный при советской власти и посланный каким-то смельчаком Набокову в Америку снимок того самого дома, в котором прошли его русские годы, а теперь ютился импровизированный музей. На обороте фотографии рукой Набокова было написано: "Душераздирающее зрелище, как выросли деревья!.. "
***
... В интервью на вопрос в лоб, религиозен ли он, Набоков дал виртуозно уклончивый и издевательски многозначительный ответ: "Я знаю больше, чем могу выразить словами, и то немногое, что я могу выразить, не было бы выраженным, не знай я большего".
***
... Тоской по цивилизации и её атрибутам, идеальным " вещизмом " в ту пору заболели многие писатели, абсолютно несхожие не только с литературной точки зрения, но очень разные по складу личности и бытовым привычкам. Послереволюционное одичание коснулось всех сторон жизни, и стало как никогда очевидным, что халтура и хамство - явления одного порядка, а "буржуазность", комфорт, качество - косвенный признак культуры. Люди искусства, уроженцы и элита старого мира, лицом к лицу столкнулись с оруэлловской действительностью, в которой любую малость - спиртное, кофе, табачные изделия - с унылой кичливостью величали "Победой", но напитки были сущей отравой, а сигарету гордой марки следовало держать строго горизонтально, чтобы табак не просыпался. Словом, " вещество устало ". Об этом много убийственно смешного в " Собачьем сердце " Булгакова, об этом и элегия Мандельштама 1931 года "Я пью за военные астры... ", где перечень мелочей дореволюционного быта - шуба, запах бензина в Париже, " роза в кабине рольс-ройса" и прочие книжно-экзотические красоты и реалии - звучит как ностальгический плач по погибшей культуре. Смыслом и настроением своим стихотворение Мандельштама сходно с другой элегией - в прозе, - написанной Набоковым и вложенной им в уста узника Цинцинната. Кстати, герой " Приглашения на казнь " и беззащитностью, и вопиющим лиризмом, таким неуместном в казённом доме, в окружении садистов и выродков, напоминает Осипа Мандельштама. Цинциннат разглядывает иллюстрации в журнале допотопной поры, чудом сохранившемся в тюремной библиотеке. "То был далёкий мир, где самые простые предметы сверкали молодостью и врождённой наглостью, обусловленной тем преклонением, которым окружался труд, шедший на их выделку. То были годы всеобщей плавности; маслом смазанный металл занимался бесшумной акробатикой; ладные линии пиджачных одежд диктовались неслыханной гибкостью мускулистых тел; текучее стекло огромных окон округло загибалось на углах домов <... >
и без конца лилась, скользила вода; грация спадающей воды, ослепительные подробности ванных комнат, атласистая зыбь океана с двукрылой тенью на ней. Всё было глянцевито, переливчато, всё страстно тяготело к некоему совершенству... Да, вещество постарело, устало, мало что уцелело от легендарных времён - две-три машины, два-три фонтана, - и никому не было жаль прошлого, да и самое понятие "прошлого" сделалось другим ". ( Так же в начале шестидесятых и мы, школьники в серых униформах, выуживали из груды собранной нами макулатуры какую-нибудь невидаль - глянцевый журнал " Америка " или "Англия" - и склонялись над ним, не спеша возвращаться в свой советский "наскоро сколоченный и покрашенный мир").
***
... Кем-то сказано, что вкус - нравственность писателя. Прямое попадание. Но ведь вкус, в отличие от нравственности, противится жёсткой регламентации. Нередко большой писатель раздвигает рамки допустимого во вкусовом отношении; пределы нравственности, к счастью, куда менее подвижны. Зато в природной видовой неспособности искусства целиком вписаться в мораль можно усмотреть нечто таинственное, угадать намёк на первенство творческого начала вообще, а не только применительно к искусству. Кажется, кратковременная причастность этой начальной стихии - немаловажная составляющая эстетического наслаждения.
***
...Искусство от века и занято содержательным переливанием из пустого в порожнее. Оно развивается, как неторопливое дерево, наращивая одно за другим - от автора к автору - свои "годовые кольца". Только человек совершенно " с улицы " может верить в непосредственность и полную оригинальность искусства и вздыхать о них.
Такая сложная, сугубо людская и "факультативная" отрасль жизни, как искусство, в принципе не может отвечать требованию буквальной непосредственности. Настоящее искусство не умеет быть неискушенным, хотя иногда, по замыслу автора, и прикидывается таковым. Клоун, "неумело" вихляющийся на канате, - разумеется, канатоходец высокой пробы.
Если существуют вечные истины, то есть и вечные заблуждения: одно из них - требовательное ожидание абсолютной авторской оригинальности, толкуемой самым расширительным образом. Оригинально только собственное дарование, как неповторим телефонный номер, но не его  цифровой состав. Периодическое напоминание этой аксиомы необходимо, чтобы вредные предрассудки не мешали испытывать эстетическую радость и воздавать должное таланту автора.
***
... Набоков умер почти тридцать лет назад, а его вымысел продолжает вовлекать нас в свою оптически-обманчивую область, плодить убедительные галлюцинации, слепить блеском мастерства.
Кажется, имеешь дело с литературным вечным двигателем: слова расположены в таком загадочном порядке, что процесс самозарождения новых смыслов протекает автоматически и непрерывно - бесперебойное производство в абсолютно безлюдном цеху - впору перекреститься.
***
... Пётр Вайль рассказывал, как на одном нью-йоркском чтении Лосева в зале сидели в общей сложности четыре человека: Генис с женой и Вайль с женой. Автор невозмутимо отчитал всю программу и пригласил присутствующих в ресторан - обмыть это событие. Здесь приходит на память афоризм: выигрывая, ты показываешь, что ты можешь; проигрывая - чего стоишь.
***
... Водки тем майским днём десятилетие назад, разумеется, было вдоволь, так что подробности церемонии смазаны туманом времени и винными парами. Но не забуду, пока жив, что прах Льва Лосева, который я собственноручно прикопал щепкой в изножье отцовской могилы, покоился в пластиковом контейнере из-под корейских солений.
Как не вспомнить тела Чехова в устричном вагоне?! Но обоих классиков - и хрестоматийного, с вековым стажем небытия, и новобранца - отличали ясный ум, мрачный взгляд на вещи, юмор и боязнь патетики. Так что балаганную ноту в мелодии прощания они бы, не исключено, одобрили.
***
... Чуковский сказал, что после Пушкина русские поэты - толпа калек.
Скажу вежливей: по сравнению с Пушкиным у всех прекрасных отечественных поэтов как-то смещён центр тяжести, недаром к Пушкину намертво, как постоянный эпитет в фольклоре, пристало определение "гармоничный": у него одновременно страстная душа и бдительный рассудок, что редко уживается в одном поэте. Пушкин умел совместить " лёд и пламень ", "холодные наблюдения ума и горестные заметы сердца" не только на пространстве романа в стихах, но и в тесноте двух-трёх строф! Эмоциональность его не в ущерб точности, и точность не за счёт эмоциональности.
***
... Биография Баратынского - не исполненная крайностей жизнь поэта, а довольно верный оттиск средней человеческой участи. В дошкольном детстве и в начальную пору  учёбы мальчик радовал домашних - это в порядке вещей. Сильно проштрафился в отрочестве и с лихвой поплатился за свой проступок - но многие расхлебывают годами художества юности. Был общителен смолоду, замкнулся с возрастом - обычное явление. Женился, ушёл с головой в семейные заботы, держал с женой оборону против родни и недругов, как правило - мнимых, - знакомо и это. Но при прочих равных Баратынский имел дар и высокую способность к извлечению опыта - и "средней человеческой участи" оказалось вполне достаточно для обретения мудрости. Лёгкой, в сравнении, например, с полежаеаской, солдатчины хватило, чтобы безошибочно распознать нежить деспотической власти: "Обыкновенно она кажется дремлющею, но от времени до времени некоторые жертвы выказывают её существование и наполняют сердце продолжительным ужасом". Досадная авторская недооцененность при жизни, несопоставимая, конечно, с отверженностью многих отечественных поэтов, позволила сформулировать стоическое литераторское кредо: "Россия для  нас необитаема, и наш бескорыстный труд докажет высокую моральность мышления".
***
"... А если, сорвавшись, фигляр упадёт
И, охнув, закрестится лживый народ, -
Поэт, проходи с безучастным лицом:
Ты сам не таким ли живёшь ремеслом? "

По воспоминаниям И. Бродского, Ахматова "чуралась надменности, заложенной в слове " поэт ": " Не понимаю я громких слов: поэт, бильярд... ". Но честный Ходасевич с вызовом акцентирует внимание читателя именно на громкости слова " поэт ", приветствуя его избито-" бильярдный " ореол.
***
"Все восприятия мира одинаково поэтичны. Единственное непоэтическое по самой природе своей есть скука. Но это потому, что в действительности она есть не восприятие, а результат отсутствия восприятия, результат душевной невосприимчивости... "
***
... Кажется, что многие авторы начала ХХ века "срывали урок" великим предшественникам ХlХ столетия, прежде всего Достоевскому и Толстому - с их религиозно-нравственным зарядом и достаточно очевидной связью между убеждениями и поступками персонажей (по сути дела, "Анна Каренина" могла бы называться "Преступлением и наказанием"). Пример неповиновения подал Чехов, обнаружив у себя апатию к идейности как таковой. Взгляды его героев как бы сами по себе, а поведение - само по себе, да и взгляды нередко низведены до уровня говорильни. (Бунин вспоминает, что Чехов, в зависимости от настроения, брался доказать или опровергнуть бытие Божие.) Младшие современники Чехова пошли дальше и культивировали артистическую неприязнь к опошленному и превратившемуся в обывательскую привычку "нравственному закону внутри нас". Индивидуальный и непременно страстный позыв к поступку перевесил его объективное значение: хорош поступок или плох. Влиятельное художническое поветрие той поры - быть всем чем угодно, лишь бы не посредственностью с заурядными добродетелями и пороками. Вот и сухой, подчёркнуто классицистический Владислав Ходасевич писал под диктовку своего времени:
"Входя ко мне, неси мечту,
Иль дьявольскую красоту,
Иль Бога, если сам ты Божий,
А маленькую доброту,
Как шляпу, оставляй в прихожей.

Здесь, на горошине земли,
Будь или ангел, или демон.
А человек - иль не затем он,
Чтобы забыть его могли? "
***
... Абсурдность некоторых подмеченных Бабелем "туземных" причинно-следственных связей напрашивается и на зоологические параллели:
"И в тишине я услышал отдалённое дуновение стона. Дым потаенного убийства бродил вокруг нас.
- Бьют кого-то, - сказал я. - Кого это бьют?..
- Поляк тревожится, - ответил мне мужик, - поляк жидов режет... "
Так домашний лев дрессировщиков Берберовых набросился на детей, когда в квартире загорелась электропроводка, - тревожился.
***
... Я был неплохо знаком с замечательным поэтом и переводчиком Семёном Израилевичем Липкиным, который рассказывал, как ему не раз случалось возвращаться под вечер заодно с Заболоцким из Москвы в Переделкино после дня, проведённого в издательских хлопотах. Сойдя с переделкинской платформы, они брали влево и выпивали в ресторане рядом со станцией: Заболоцкий - 150 грамм водки, а Липкин - 100. Мне кажется, что, точно обозначая количество выпитого им и Заболоцким, Семён Израилевич застенчиво подчёркивал разницу в масштабах дарований. Но это я так, к слову.
***
... Бывают стихи - и талантливые, - от которых почти физически устаёшь, будто долго смотрел на почётный караул. Кажется, что автор взял на себя важные обязательства, встал в позу, причём неудобную, а сменить её - выше его сил.
***
... Существует таинственная связь между поэзией и жалостью. Набоковский Джон Шейд на вопрос, что для него, поэта, слово-пароль, ответил не задумываясь: "Жалость". Есть подозрение, что в поэтическом участии нуждаются в первую очередь затрапезные явления - жизнь с приметами ущерба: проходные дворы, пересуды в трамвае, будничная нервотрёпка, редкие минуты беспечности,
" Внезапный в тучах перерыв,
неправильная строчка Блока,
советской песенки мотив
среди кварталов шлакоблока ".
А совершенство доводить до ума средствами искусства нет надобности: оно уже совершенно.
***
... Набору слов, чтобы ожить и превратиться в стихотворение, необходимо высвободить энергию, обзавестись температурой - нужны разнозаряженные полюса, конфликт. Предлог для поэтического разряда может быть даже формальным - Пастернак называл это "супом из топора", - лишь бы слова пришли в движение, вступили во взаимодействие. Для Бродского, по моему мнению, таким живительным затруднением стало классицистическое противоречие между долгом и чувством. Когда олимпийская выдержка изменяет Бродскому и поэт уступает наиболее распространённой человеческой слабости - любви, он не знает себе равных. Большинство творческих удач Бродского, на мой взгляд, связаны с изменой присяге, с дезертирством из рядов небожителей. Более того, такой, мучительно пробивающийся из-под спуда  бесстрастия, пафос и действует сильней, чем эмоциональность с полуоборота какого-нибудь завзятого лирика. Не будь строгой до изуверства самодисциплины Бродского, не было бы и "срывов" - шедевров  любовной лирики и "Осеннего крика ястреба"
***
... Как-то в середине 1990-х годов, разговаривая с близким другом молодости Бродского, я высказал свою давнюю и главную досаду на его прекрасные стихи. Она сводилась к тому, что Бродский, талантливый изобретатель, сконструировал совершенный версификационный аппарат, который, работая, неизменно вызывает в публике ответную душевную вибрацию. Но именно инженерное совершенство этого изобретения позволяет автору, включив механизм стихосложения, отойти на время в сторону, устроить себе, образно говоря, перекур. И чувствительный читатель вдруг спохватывается, что его душа уже какое-то время содрогается в лад, в сущности, неодушевленному заводному агрегату. И здесь читатель вправе обидеться и даже разозлиться: он-то принимает происходящее за чистую монету, а перед ним - аттракцион, вроде механического пианино.
И я забыл об этом разговоре, но мой собеседник, дружески толкуя с Бродским по телефону, сказал тому, что есть-де такого рода претензия.
И Бродский сильно тронул меня, с полуслова поняв это иносказание и ответив: "Я стараюсь не отходить".
***
... Общая для всех малоимущих мечта мгновенного обогащения владела и нами. Тогда у литератора было три пути к официальному и более-менее непостыдному достатку: заняться переводами, податься в поэты-песенники, сочинять детские стихи. Попробовал было сочинить зверушечью азбуку для детей Александр Сопровский. Но ему говорили под руку, изощрялись в остроумии кто во что горазд - и на букве "Е" он сорвался, написав:
"Во дворе живёт енот,
Он енотиху.... "
- и т. д.