***

Красавица ходила

по городу, смешна.

Она ночами выла,

как волк и как волна.

Клубился в ней, казалось,

сам воздух этих дней.

Кого она касалась,

тот распадался с ней.

Где смех ее, где скулы,

где шепот с хрипотцой?

Где тот, слегка сутулый,

и этот, чуть косой?

Мелодию простую

из выплюнутых йот

сплетаю, но впустую:

все есть, но не поет.

Ходила и распалась,

и снова собралась.

А певчий воздух — малость

и милость, но не власть.

2019

***

Десятый и последний каталог

В горячем выдохе, во вдохе ледяном

и в механизме ржавом и трескучем,

что видится во сне и управляет сном

и серых птиц не подпускает к тучам,

в реке, вразвалочку текущей куд-куда,

и в селезне на полусгнившей свае

моста, забывшего, зачем под ним вода,

в столовой и в трепещущем трамвае,

в раскрытом томике, забытом в тайнике,

в помарке на пятьсот седьмой странице,

и в каждом дневнике, и в каждом двойнике,

в любой собаке, в каждой серой птице,

в шахтере и его тяжелом фонаре,

в усталом летчике, в его штурвале,

и в нападающем, и в хмуром вратаре,

и в китобое, и в его нарвале,

и в девке, и в ее раздвинутых ногах,

и в сердце, и в заду ее упругом,

и в тыщу лет назад сошедшихся врагах,

и в их костях, смешавшихся друг с другом,

во сне, что видится во сне во сне во сне,

пока никто уснувшего не тронет,

в любом огне и в том, что не горит в огне,

в любой воде и в том, что в ней потонет,

в любом из дней, свое предчувствующих дно,

на дне ведра, звенящего от дрожи —

одно, но не оно, оно, но не одно,

одно и то же не одно и то же.

2018

***

выстроен дом и парадные отперты

и прорублен проспект и разбиты сады

и доносится ария из какой-то там оперы

или попросту бульканье петергофской воды

голос? ну да это голосом сделано

под него эти зданья и тучи росли

тем что с этого дня не имеет ни тела ни

раздраженного горла но где-то вдали

***

Метро

Марина Олеговна, Виктор Сергеевич,

Гаврило Романович, Петр Ильич,

Роальд Ибрагимович, Марк Моисеевич,

И Штубе, и Нестор Фомич —

Хористки, бандиты, солдаты

И бывшие члены бюро

Все едут и едут куда-то

В удобных и длинных вагонах метро.

В газете «Известия» ищут известия,

А то забываются сном,

А то поглядят, как плюются созвездия

В натянутой тьме за окном,

А то начинают болтать о погоде,

Любви, сериалах, болезнях детей —

И едут, покуда не сходят

На станции каждый своей,

И дальше — в служебные зоны,

В зияющий черный тоннель

Увозят пустые вагоны

На час, на неделю, на много недель.

2006

***

Как

Как это случилось? Да так и случилось.

Сначало сверкало, потом излучилось.

Не поднял никто телефонную трубку,

Не видел, что в раковину натекло,

Никто не заметил жирдяйку-голубку,

Чесавшуюся о стекло,

Никто не заметил, как фыркнула такса

Сквозь дрему, хвостом полируя паркет,

Как нервно на вешалке шарф заметался,

Всплеснул рукавами на полке жакет,

Как вдруг прекратилось гудение лифта,

И ключ зазвенел, и раздался щелчок,

И книга раскрылась, и вылез из шрифта

Какой-то насмешливый новый значок,

Как хлопнула створка пристенного бара,

И задребезжала в стакане вода,

И роза пахучего пара

Над ней распустилась, и шлепанцев пара

Пошла — непонятно куда.

2006

***

Песня

На скамейке дремлет бомжик на Сущевском на валу,

Жизнь как зной, а смерть как дождик, тарахтящий по стеклу,

Смерть как дождик после зноя, для кого-то это так,

А кому-нибудь иное: быстрый свет, гремучий мрак.

Шарит клювом под скамейкой треугольный голубок,

Жизнь ползет цветастой змейкой, катится как колобок,

Носит ветер по бульварам крохотные лепестки,

Отдают считай что даром дня вонючие куски.

Жизнь как линия прямая всем живущим на кольце:

Утром душно как не в мае, в полдень жар — и дождь в конце.

В полдень выронишь окурки, потому что дождь в конце,

И уснешь в зеленой куртке с гусеницей на лице.

2009

***

«Что за жизнь у воробья!..»

Что за жизнь у воробья!

С горки мерзлого тряпья

Зариться на пылкие рябинки.

Прыгнуть с низкой высоты

В угловатые кусты

Около утоптанной тропинки.

Что за жизнь у воробья!

Между мерзлого репья

Крошки серые искать вслепую.

Никогда не уставать,

Быстрым клювом целовать

Только землю — жирную, тупую.

Что за смерть у воробья!

Возле мерзлого ручья

Захлебнуться вырвавшимся газом,

На́ зуб угодить коту,

Цапнуть провод на лету,

Зазеваться под свернувшим ГАЗом.

***

Эта наша жизнь в тени большого сада,

С правой или с левой стороны пруда…

Что ей было надо? Мало было надо.

Что осталось? Полупамять, ерунда.

(Что останется от этих спор и споров?

Тень, скользящая по выгибу травы,

Блеск ночного пара, влажный у распоров,

Перебежка мыши сквозь дневные рвы.)

Только это? Да. И хорошо, что это.

Полузвук, вошедший в цокот городской.

Полусвет, что после выключенья света

Прогибается под чьей-нибудь рукой.

2012

***

«Кто пишет стихи на незрелых рябинах...»

Кто пишет стихи на незрелых рябинах,

На брошенных в реку грошах,

На рыбах, на их электрических спинах,

На длинных собачьих ушах,

На зеркале мыльном, на шарике пыльном?..

Их уже написали давно,

И мастером это в училище света

В условьях задачи дано.

Кто читает стихи на носах голубиных,

На пышных собачьих ушах,

На рыбьих губах и серебряных спинах,

На непарных бобровых усах?

Заштатный душонок, назначенный тенью

Сухой травяной бахромы,

Прочесть бы не против — да этому чтенью

Не учат в училище тьмы.

Кто писал, тот забыл, кто припомнит, не плачет,

Кто прочел, тот, вестимо, осел.

И иного, чем рыбы и реки, не значит

Тот голос и этот глагол.

2013