Литературный портал Литкульт

19 июля 1920 года Совет народных комиссаров принял декрет об учреждении Всероссийской чрезвычайной комиссии по ликвидации безграмотности. На первый взгляд это решение кажется административным документом эпохи раннего Советского государства — одним из множества постановлений, которыми молодая республика пыталась перестроить общество. Но для истории литературы эта дата имеет куда более глубокое значение. Она обозначила начало крупнейшей читательской революции в истории России. Впервые литература получила не просто новых авторов или новые идеологические задачи — она получила миллионы новых читателей.

До революции грамотность оставалась привилегией далеко не всех. Даже в начале XX века огромная часть населения Российской империи не могла свободно читать книги, газеты и журналы. Литература существовала словно в двух измерениях. В одном жили университетские профессора, гимназисты, чиновники, городская интеллигенция, писатели и критики. В другом — многомиллионное крестьянство и значительная часть рабочих, для которых письменное слово оставалось либо недоступным, либо чужим. Русская литература XIX века создала колоссальное культурное наследие, но её аудитория по современным меркам была удивительно ограниченной.

Советская власть прекрасно понимала, что построить новое общество без массовой грамотности невозможно. Газеты должны были читать, инструкции — понимать, партийные лозунги — усваивать, а государственные документы — хотя бы разбирать по буквам. Именно поэтому ликвидация безграмотности стала не только образовательной, но и политической задачей. Однако последствия этой кампании вышли далеко за пределы первоначальных целей. Государство собиралось научить людей читать ради управления страной, а в итоге создало крупнейший книжный рынок, который когда-либо существовал на русском языке.

После учреждения комиссии начинается масштабная работа. По всей стране открываются школы ликбеза, вечерние курсы, избы-читальни, рабочие клубы, библиотеки. Появляются специальные буквари, азбуки, учебные брошюры, рассчитанные не на детей, а на взрослых людей, впервые взявших книгу в руки. Возникает целый пласт литературы, написанной максимально простым языком. Авторы, редакторы и издатели вынуждены заново осмысливать сам процесс чтения. Оказывается, читатель может не знать сложных слов, не понимать литературных аллюзий, никогда прежде не сталкиваться с большим художественным текстом. Значит, книгу необходимо строить иначе.

Эта перемена оказалась почти незаметной на уровне отдельных произведений, но грандиозной на уровне всей литературной системы. До ликбеза писатель ориентировался преимущественно на подготовленную публику. После него перед литературой постепенно возникает совершенно иной адресат — человек, который вчера только научился складывать буквы в слова. Это обстоятельство влияет буквально на всё: на лексику, композицию, объём произведений, систему образов, даже на издательские форматы. Простота начинает восприниматься не как художественный недостаток, а как важнейшее достоинство текста.

Одновременно стремительно меняется издательская индустрия. Миллионы новых читателей означают миллионы потенциальных покупателей и пользователей библиотек. Государство запускает массовые книжные серии, дешёвые издания классиков, популярную научную литературу, производственные романы, книги для самообразования. Литература перестаёт быть исключительно культурной ценностью и становится частью повседневной жизни. Книга входит в рабочее общежитие, деревенскую школу, заводской клуб, армейскую казарму. Она превращается в предмет массового потребления — почти столь же необходимый, как газета или школьная тетрадь.

Любопытно, что именно благодаря этой новой аудитории русская классика получила вторую жизнь. Пушкин, Гоголь, Толстой, Некрасов, Тургенев, Чехов перестают быть авторами сравнительно узкого круга образованных людей. Их начинают издавать огромными тиражами, снабжать комментариями, предисловиями, адаптированными школьными программами. Для миллионов людей первое знакомство с художественной литературой начинается именно с этих книг. Таким образом, ликбез оказался не разрушителем литературной традиции, как иногда представляется в упрощённых схемах истории, а одним из главных механизмов её массового распространения.

Конечно, вместе с этим приходит и идеологический контроль. Государство быстро понимает силу массового чтения и начинает тщательно отбирать, какие книги должны попасть к новому читателю. Одни произведения становятся обязательными, другие исчезают из библиотек, третьи переиздаются с редакторскими комментариями. Массовая грамотность открывает перед литературой огромные возможности, но одновременно делает её важнейшим инструментом государственной политики. Эти два процесса — просвещение и идеологизация — в советской культуре практически невозможно отделить друг от друга.

Если посмотреть на событие с дистанции столетия, становится очевидно: декрет от 19 июля 1920 года изменил не столько систему образования, сколько саму экологию литературной жизни. До него главной проблемой писателя было найти издателя. После него — найти своего читателя среди миллионов людей с самым разным уровнем подготовки, опытом и ожиданиями. Именно тогда рождается современное представление о литературе как о действительно массовом явлении.

История литературы обычно запоминает даты выхода великих романов, рождения писателей или основания знаменитых журналов. Но иногда судьбу книжной культуры определяет совсем другой документ — сухой государственный декрет. Учреждение комиссии по ликвидации безграмотности стало именно таким случаем. Оно не подарило миру нового писателя и не создало литературного направления. Оно сделало нечто, возможно, ещё более важное: создало миллионы людей, для которых книга впервые стала не загадочным предметом, а естественной частью собственной жизни. И именно с этого момента начинается история советской литературы как литературы по-настоящему массового читателя.