Фредди Фокс — Крессида Бонас — Марк Эдди — Джемма Уилан 21:14:19:27 (матч завершён)

Право голосовать за работы имеют все зарегистрированные пользователи уровня 1 и выше (имеющие аккаунт на сайте до момента начала литературной дуэли и оставившие хотя бы 1 комментарий или 1 запись на сайте). Голоса простых смертных будут считаться только знаком поддержки и симпатии.

Голосование проходит по новой для ЛитКульта системе: необходимо распределить участников битвы по местам. Лучший рассказ - первое место... худший по вашему мнению - четвёртое место.

Также в комментариях можно оставлять и критику-мнения по рассказам.

Флуд и мат будут удаляться администрацией литературного портала «ЛитКульт»

Тема: Персональные санкции.

Максимальный размер текста: 10000 знаков с пробелами.

Голосование продлится до 20 декабря.

Фредди Фокс

Чёртово колесо

Тело в последний раз конвульсивно дернулось и застыло. Крохотные пузырьки воздуха из проколотых пирсингом ноздрей всплыли на поверхность. В колышущейся воде причудливо цвели татуированные розы, такие эротичные на мокрой коже. 

Мёртвой коже. 

Артём с трудом оторвал взгляд от гипнотической картины. Он дрожал, мышцы ныли от напряжения, насквозь промокшие штаны выдавали сильнейшую эрекцию.

Эта хотя бы не обделалась напоследок, как остальные.

Мужчина перевёл дыхание, брезгливо поморщился: 

– А смерть тебе к лицу, шалава. 

Он тщательно вытерся махровым полотенцем, обвёл взглядом просторную комнату в перламутровом кафеле, покосился на аквариум в полстены, сплюнул на мокрый пол. 

– Чёртовы буржуи, народ с голода пухнет, а они... Ну ничего, теперь и ты опухнешь немного. 

Покидая ванную, потушил свет, но спустя мгновение снова щёлкнул выключателем. 

Небесный суд его оправдает, но земной... 

В голове вдруг что-то переключилось, лавиной хлынули мысли: 

«Боже, что я натворил». 

«Срочно прибраться: полотенце, плевок на полу, отпечатки пальцев». 

«А если меня кто-то видел?» 

«Бежать, скорее». 

«Что за шум?» 

«О, нет...» 

– Пап, горячая уже, папа-а! – Голосок дочери, как сквозь толщу воды. 

Артём медленно подошёл к ванне, посмотрел вниз. Те же тату и пирсинг, та же зрелая полнотелость. Но лицо… 

Лицо. 

Боже, Геля! 

– Па-ап, ну па-а-ап, ай, горячо же! 

С бешено колотящимся сердцем он перекрыл горячую воду. Руки неуёмно тряслись, как после аварии год назад. 

Геля вытаращила на отца огромные серые глаза. Мокрые пряди, распаренная кожа, пухлые пальчики сжимают резинового Барсика. 

– Прости, Ангелочек, прости, милая. Папа задумался. 

«Господи, что же со мной творится?»

Артём намыливал фиолетовую мочалку, а перед глазами расцветали розы на плечах и груди. Он тёр раскрасневшуюся спину дочери, надеясь стереть из памяти ту, чьё горло сжимал несколько минут назад. Жёсткая вода легко смывала шампунь с коротких волос, но чем смыть липкое пятно с души? 

– Пап, а что такое «шалава»? 

Прижав к себе укутанную в махровое полотенце дочь, Артём беззвучно заплакал. 

Ночью ему снились ученики. 

Он методично перерезал горло за горлом, держал за плечи, пока жизнь толчками утекала из обмякших тел. Складывал в ровную шеренгу на заднем дворе школы, по журналу: Бочкарёва, Гряколов, Диванян, Ищук… 

Никто не сопротивлялся, не плакал, не пытался убежать. 

Они не написали сочинение, заданное неделю назад.

Он учитель и имеет право. 

Родители поймут. 

Закончив, Артём с чувством выполненного долга отошёл к мусорным бакам и выбросил липкий от крови нож. Обернулся к притихшему восьмому «В»: 

– В следующий раз будете серьёзнее относиться к... 

В следующий раз? 

«Посмотри, что ты наделал, убийца!»

Он проснулся от собственного крика. Вернее, кричал он там, на школьном дворе среди остывающих тел, а здесь, в душной спальне, истошный вопль превратился в сдавленное мычание. 

Артём резко сел на кровати. Он задыхался, будто невидимый маньяк только что убрал мокрое полотенце с лица. Сердце-копёр вгоняло в мозг сваю: «Убийца, убийца, убийца». 

Сейчас он увидит последствия кровавой расправы, теперь уже наяву. И ничего не исправить, это конец... 

Рядом мирно посапывала дочь. 

Ледяной ужас смешался с неимоверным облегчением: «Я никого не убил. Все живы. Опять кошмар приснился». 

Геля что-то пробормотала во сне, повернулась на другой бок, лицом к нему – вылитая Лена.

Артём поправил сползшее с дочери одеяло и долго потом лежал с открытыми глазами, прислушиваясь к ударам дизель-молота в груди. 

Он боялся засыпать. 

– Сны и фантазии – не обязательно симптомы болезни. Просто ваше подсознательное и бессознательное, детские травмы и переживания ищут выход наружу. Главное, никто не пострадал. А мысли не преступление, иначе сидеть бы мне за зверское убийство тёщи. Но терапия, в любом случае, не помешает…

Слова психолога внушали не больше доверия, чем сама контора: крылечко с вывеской «Здравомыслие», втиснутое между «Магнитом» и «Бристолем», облезлая грифельная доска под глянцевыми иконами, смешанное амбре продукции соседних магазинов. Джемпер с вытянутыми локтями, недельная щетина и красные глаза «просто Игоря» идеально дополняли картину. 

Артём пожалел о своём спонтанном решении, едва переступил порог, но не мог заставить себя встать и уйти. К тому же, первая консультация бесплатна. 

– Возможно, дело в подавленном либидо, – продолжал нести проникновенную чушь «просто Игорь». – Как у вас с сексом? Приходите с супругой, будет скидка пятнадцать процентов на курс.

Если бы горе-фрейдист больше слушал и меньше разглагольствовал, Артём мог рассказать об аварии, о гибели жены и об Ангелине. Вместо этого он понуро изучал дыру в линолеуме, ожидая окончания сеанса. 

Как ни странно, убить гуру от психологии не получалось, сколько Артём ни напрягал воображение. С другими всё выходило само собой, иногда даже против его воли…

– А может, у вас обостренное чувство справедливости, и вы придумываете окружающим свои персональные санкции. – «Просто Игорь», похоже, сам удивился очередному прозрению. Он вдруг замолчал, почесал заросшую щеку, взял мел и зачем-то нарисовал на доске круг с точкой в центре. Продолжил неуверенно, будто по инерции: – В общем, приходите с женой. Первая консультация за полцены, всего семьсот пятьдесят рублей.

Выйдя на свежий воздух, Артём метнул скомканную визитку в бристолевскую урну. Мимо. Виновато озираясь, поднял и выбросил в отверстие для бумаги. Он ненавидел мусорящих на улице.

Через полтора часа забирать Гелю из садика. Идти домой не было смысла, и Артём побрёл в сторону парка, стараясь не смотреть на нормальных людей, спешащих по своим нормальным делам.

«Нужно что-то решать, дальше так жить невозможно. Мне нельзя работать с детьми, вообще нельзя к людям». 

«А Геля? У неё же никого больше нет». 

«Но я угроза. Однажды тонкая грань между фантазией и реальностью сотрётся, и тогда…».

Следующая безумная мысль заставила его остановиться:

«А что, если Гели нет? Вдруг она погибла вместе с Леной? Или их вообще никогда не было. Что, если убийства реальны, а всё остальное я выдумал, и Геля – мой незримый сообщник, Ангел смерти».

Оглушённый внезапным откровением, Артём поднял глаза и увидел, что стоит у церковной ограды. Попытался сообразить, где он и куда направляется. Вспомнил. До парка рукой подать, но ему так нужна помощь. 

Любая. 

В храме царил полумрак, тишина и аромат смерти. 

Артём не смотрел по сторонам. Не хватало ещё увидеть кого-то, достойного наказания, и снова приняться за «персональные санкции». Только не здесь.

Пока он видел лишь своё отражение в лампаде перед иконой Спасителя. Тёмный нимб над головой – игра света или знак свыше? 

– Что Ты хочешь сказать мне, Господи? 

Ответ возник в мозгу моментально. 

Артём развернулся на каблуках и зашагал прочь, ни разу не перекрестившись. Это уже ни к чему.

Через несколько минут он был в парке. По средам здесь скидки на аттракционы – чертовское везение. Артём ухмыльнулся и забрался в открытую кабинку колеса обозрения. 

Чёртова колеса. 

В детстве, катаясь, он любил приметить на земле муравья и следить с высоты, как насекомое превращается в едва различимую точку, а затем исчезает полностью, поглощённое асфальтной серостью.

Сегодня Артём не смотрел вниз. 

И не застегнул страховочную цепочку на входе.

«Я тот муравей, а кто-то – Бог ли, дьявол или другой сторонний наблюдатель – смотрит на мои мучения и считает их справедливыми».

Кажется, есть способ избежать этих санкций свыше. 

Посмотрев вниз с высоты десяти этажей, он принял окончательное решение.

Асфальт приближался мучительно медленно. 

Артём не разглядел ни одного муравья.

***

– Скажи честно, ты меня боишься?

– Нет, папочка. – Большие серые глаза доверчиво смотрели на Артёма. – Я тебя люблю. Очень-очень.

– Спасибо, Ангелочек. Я тоже тебя люблю. А теперь баиньки.

Он нежно поцеловал дочь и прошёл в гостиную.

На столе рядом с ноутбуком лежал использованный билет на аттракцион. Артём взял его в руки, чувствуя холод в районе позвоночника.

Там, в парке, он чуть не совершил непоправимое, едва не стал жертвой собственных санкций. В последнюю секунду его остановила непонятно откуда взявшаяся мысль:

«Хочешь разрушать – твори».

Убить человека – преступление. Убить плод своего воображения – искусство.

Может, и Бог создал мир из-за непреодолимой тяги к разрушению?

У Артёма появился шанс причаститься этой тайны.

Он открыл текстовый редактор и набрал:

«Чёртово колесо

Глава первая

Тело в последний раз конвульсивно дернулось и застыло».

Крессида Бонас

Тишина обитаема

Антонина Павловна лежит последние десять лет. Десять лет из семидесяти восьми. Мир Антонины Павловны ограничен дугой обозримого пространства от окна до стены, и точка фокусировки зависит от того, как и куда будет повернута голова.

Если дежурит платная сиделка, то все проходит незаметно. Смена утки, постельного белья, обмывание тела. Ни слез, ни поглаживаний, ни обещаний. Голова строго по центру подушки, глаза в потолок.

Потолок это будни, повседневность. Это работа. Потолок только кажется непрерывным, гладким полотном. Но сосредоточенный взгляд различает на нем рельеф. Вскоре поверхность предстает неспокойной, изрезанной крутыми холмами и устрашающими впадинами. Иногда, по вечерам, особенно, душной июльской порой, по потолку разрастаются нервные тени мотыльков. И тени похожи на демонов, пляшущих на раскаленных углях.

А бывает, что потолок превращается в снег. В погожий мартовский день. Когда мороз уже по-старушечьи добродушен и дружит с солнцем. Снег покрывается коркой наста, а под ней остается пушистым и сладким, как сахарная вата. Антонине Павловне двенадцать. Можно сойти с лыжни и осторожно лечь морской звездой прямо в эту хрустящую корочку, отпечататься в полный рост. Наверху пульсируют облака, в их едва различимом движении рождается странный ритм. Он не измеряется часами, он просто говорит, что все идет своим чередом. Он говорит, что все в порядке. Это ощущение выше счастья. Еще дороже родителей, что успели унестись далеко вперед. Но об этом страшно думать. Лучше поднести к лицу варежку, усыпанную ледышками, и втянуть запах наступающей весны.

Мерцание лампы похоже на дрожание кинопленки. И прошлое становится прошлым.

Если дежурит дочь, все длится очень долго. Влажная губка, которую нельзя ощутить. Слезы, которые не разделить. Слова, которые не понять. Антонина Павловна не различает слов. Антонина Павловна слышит краски. Она слышит черное облако, которое распадается на тонкие и колючие иголки. Мешающие жить, заставляющие сжиматься. Распадающееся облако потери, раскрошенное на годы. Дочь считает, что нужно разворачивать голову матери к телевизору. К этому калейдоскопу в коробочке. Официальные источники заявляют, что персональные санкции против российских граждан, продлены еще на шесть месяцев, в связи с действиями, подрывающими или угрожающими… Антонина Павловна ощущает себя особо опасной для этого мира. Персональные санкции.

Не двигаться. Не говорить. Не есть. Не улыбаться. Не.

Время Антонины Павловны остановилось и качнулось назад. Так останавливается товарный состав, глухой зимней ночью, разрезая колею пронзительным свистом. Повинуясь голосам невидимых богов, что переговариваются числами. Вдоль состава растекается протяжный вздох, как вдоль хребта. И колеса совершают долю оборота назад, прежде чем остановиться. Это великая дань всему, что движется – живому и неживому. Мир сворачивается в точку, сгущая краски, сгущая гравитацию. И если голова повернута в сторону окна, она встречает свет – тяжелый и пыльный, как янтарь. Вещи втягивают свет. Он падает, оседает, плавится на ресницах. Оживают фарфоровые слоны в серванте и множатся в зеркалах. Оживает тигр, вышитый на ковре, в позе нападения, молодой и красивый. Постепенно свет из янтарного ставится перламутровым. Глаза тигра светятся изнутри голубовато-белым, похожие на два объектива фотокамеры.

Внучка приносит с собой непредсказуемость. В ее цепких, брезгливых движениях – надежда Антонины Павловны. Значит, будет час, будет встреча. Выше по стене, на расстоянии вытянутой руки, из засиженной мухами рамы глядит молоденькая девушка. С легкой улыбкой на округлом лице. С прекрасной, бархатной кожей. Девушка смотрит на Антонину Павловну снисходительно, но тепло. Тонечка, 1962.

Приходит тихая лунная ночь. И тишина обитаема. Тишина стрекочет, шелестит, перетирает маленькими ладонями темноту. Тишина громогласна, она звучит тысячью оркестров. В окне, за которым живет юная девушка, зажигается свет. Кажется, будто этот свет заставляет вещи подняться в воздух, удерживая их в невесомости. Девушка смотрит на Антонину Павловну. Антонина Павловна тоже не в силах отвести взгляд.

***

- Так, теперь можешь изящно склонить голову? Нет, не надо на меня смотреть. Вот, как мать на колыбель смотрит. Да.

- Ты скоро помешаешься с этой штукой. На какого-то черта похож, весь взъерошенный. Хотя, нет. Ты на тигра похож. Когда над камерой нависаешь, как будто нападаешь. А, тигрушка?

- Замри! Нельзя двигаться. Запрещено… Накладываю вето на любое движение. Вето на табу. Ох, Тоня! Это не фото, это икона.

- Ну, хватит уже. Я верю, что и так все прекрасно.

- А вот сейчас ни звука. Умоляю. Смотри вот так, не двигайся. Сейчас только ты. Нет мира. Больше ни мысли, ни чувства, ни памяти. Ничего нет. Только твоя всепоглощающая красота. Поразительно. Просто поразительно. Задержи дыхание, не дыши, не надо. Вот так… вот так. Вот и всё.

Марк Эдди

Beef Wellington

Устала плакать, но слёзы не заканчиваются. Похоже, внутри целое море, которое вытекает по капле. И душа, будто чайка. Как она без моря?

Расколотить бы эту жизнь и выпустить глупую птицу, чтобы ничего живого, чтобы нечему было болеть. А осколки выменять на бантики да рюшечки: замаскировать пустоту, спрятать отрешённость. Притвориться, что тучи – это большие мягкие подушки, на которых дремлет солнце, а из мертвых пней вырастают новые деревья.

Вот Тася умела видеть по-другому. Она рисовала смайлики зелёнкой на разбитых коленях младшего брата, пела колыбельные увядающим цветам. Когда на трассе лопалось колесо, разговаривала с дорогой, дабы та не обижалась, что все едут мимо. В свои неполные шесть Таисия не умела грустить, никогда не капризничала. А если огорчалась я, дочка забиралась на руки и аккуратно ловила пальчиком слёзы: «Мама, какие красивые бусинки!».

Солёные бусины скатываются по щекам и впитываются в наволочку.

Изо всех сил вжимаюсь в подушку лицом, лишая себя способности дышать, и начинаю отсчёт. Через семнадцать секунд сердцебиение заполняет всё тело. Слышала Тася этот набат или была слишком напугана?

Тридцать секунд – гортань пульсирует, стараясь избавиться от помехи. К концу минуты кажется, что грудная клетка вот-вот взорвётся, словно распираемая огненной лавой.

Шумно вдыхаю и переворачиваюсь на другой бок, потревожив кота и старый расшатанный диван. Один откликается недовольным ворчанием, а второй плаксивым стоном пружин. Только Глеба ничем не проймёшь. Разве что монотонное клокотание сменится мучительной какофонией всхрапов.

Как ему удалось разрешить себе жить дальше? Без нашей птички…

Лет двенадцать назад мы делили постель с энтузиазмом ненасытных кроликов, а теперь делим лишь пространство. Касаюсь кончиками пальцев спины мужа. Кожа жёсткая на ощупь, как дерматиновый диван в поликлинике, а позвоночник, будто наскоро сделанный шов. Отдёргиваю руку. Не дай бог разойдётся, а внутри поролон или опилки...

***

Анна стояла перед невысоким зелёным ограждением, припорошенным снегом. И только когда вспорхнула перламутровая бабочка, женщина поняла свою ошибку: на самом деле живой забор был усыпан белыми цветами.

Похожие приносила дочь на её могилу.

Огляделась, раздумывая, что делать дальше. Ничего другого не оставалось, кроме как пойти вдоль аккуратной стены остриженных кустов.

Позже она узнает, что это боярышник. Все изгороди в Долине из цветущего боярышника.

А пока женщина медленно шла, ведя рукой по нежным пушистым листочкам, и пыталась понять, как здесь очутилась. Она умерла. В этом не было сомнений. Анна помнила свою бестелесность и невозможность тактильных ощущений. Но теперь чувствовала, как подрезанные ветви щекочут ладонь, как печёт солнце, как под ногами приминается трава. Может быть, скитания прекратятся…

Кустарник закончился симпатичной белой калиткой в английском стиле.

− Усадьба Анны Николаевны, − прочитала женщина на табличке и застыла от изумления. – Ни хрена себе!

Она дотронулась до своего имени. Дверца скрипнула и отворилась. Сочтя это приглашением, Анна Николаевна вошла. За изгородью обнаружилось несколько построек и разросшийся фруктовый сад, в глубине которого прятался домик с открытой террасой, увитой цветущей ипомеей. Лазурные венчики растения сочетались с крашеными голубыми наличниками и дверью.

Новоявленная хозяйка опомниться не успела, как оказалась внутри опутанного вьюнком дома. Тут было всё, что могло осчастливить женщину за пятьдесят: от коллекции старых фильмов до уютной кухни, оснащённой не хуже автомобиля Джеймса Бонда.

Через час, проведя инвентаризацию и переодевшись, Анна устроилась в беседке с чашкой чая, коробкой «Готовый завтрак Nesquik» и томиком Дина Кунца, найденным в библиотеке.

«Какое блаженство чувствовать себя живой!» − думала женщина, от души наслаждалась своим положением.

Ветер в волосах, бумажные страницы, скользящие между пальцами, хруст хлопьев, которые можно есть прямо из коробки, обжигающий чай… Каждая мелочь, казавшаяся незначительной в прошлой жизни, сейчас погружала её в нирвану.

Утром Анна Николаевна напекла слоек с козьим сыром и розмарином да отправилась знакомиться с соседями.

Однако её ждало разочарование: другие усадьбы и разместившееся у озера поселение пустовали. Анна переходила от одной постройки к другой, заглядывала через живые изгороди, звала, но так никого и не встретила.

Обратный путь был неблизким, и женщина решила задержаться на берегу, перекусить и отдохнуть. Она почти задремала, убаюканная звуками природы, когда заметила приближающуюся старуху. Хромота не позволяла той ускориться, но незнакомка явно спешила. Остановилась в метре от Анны, с ужасом взирая на остатки пикника. Сквозь лохмотья просвечивала дряблая кожа, седые волосы слиплись в один жирный ком.

«Ведьма! Как пить дать, ведьма!» − подумала женщина, разглядывая грязную лохмотницу.

− Это из усадьбы? – прошамкала старуха, да не дожидаясь ответа, размахнулась и со всей силы ударила Анну клюкой по лицу.

Женщина повалилась на бок, заливая кровью новое льняное платье. Силилась что-то сказать, но безуспешно.

− Поздно, − бабка устало опустилась рядом с пострадавшей и, кивнув в сторону озера, пробурчала: – Теперь ты убийца.

Один глаз у Анны заплыл, но вторым она смогла рассмотреть, что в воде, действительно, кто-то барахтался.

− Помо! Пом! Пооо…

«Какое длинное слово», − машинально подумала Анна Николаевна. 

Однако голосок, разносившийся над водой, казался знакомым.

В памяти всплыл детсадовский утренник. Малыши пели про утят и невпопад крутили попами. С тех пор Тасю стали называть птичкой…

− Тася! – Забыв о боли, женщина вскочила на ноги и рванула к озеру.

Вернулась, прижимая к себе обмякшее тело внучки. Анна опасалась, что припадочная снова набросится, но та даже не шелохнулась. Сидела с абсолютно отрешённым видом, привалившись к валуну, и перебирала узелки на верёвочном поясе.

Единственным желанием Анны Николаевны было подхватить малышку и бежать, что есть мочи, от невменяемой старухи. Однако израненная пожилая женщина с бесчувственным телом ребёнка на руках вряд ли далеко уйдёт. Таисия дышала ровно и глубоко, но оставалась без сознания.

Они перебрались в тень. Вооружившаяся парой тяжёлых камней Анна не спускала глаз с чокнутой. Та оставалась на месте, лишь бубнила что-то всё громче и громче. Ветер доносил обрывки слов:

− Юра, Катюша, не знала, Валя, прости, не успела, Наташенька, Костя, Алёша… Убила, убила, убила…

Одурев от душераздирающих стенаний, Анна Николаевна отважилась на вылазку. Решение было незатейливым, но действенным: уговорить бабку заткнуться или вырубить.

Женщина медленно приближалась к завывающей старухе. Та вдруг притихла и подняла на Анну заплаканные глаза.

− Как девочка? Жива? – прошелестела она и, получив в ответ утвердительный кивок, добавила: − Успела, значит. А я вот не уберегла. Никого. Никого не осталось.

− Мне жаль, − Анна Николаевна вымученно вздохнула, ничуть не смягчившись

− Жаль, жаль, − эхом откликнулась новая знакомая и, будто очнувшись, взволнованно продолжила: − А у тебя остались. Там. Но ты их убиваешь.

− Не понимаю…

− А кто платит за твоё благополучие здесь? − оборванка вскочила на ноги. − Ты балдеешь – они дохнут!

Она начала мерзко хихикать и пританцовывать, как африканский папуас.

− Дохнут, дохнут, балдеешь и дохнут, балдеешь и дохнут, − напевала сумасшедшая, прижимая к груди верёвочку с узелками. Потом, опомнившись, резко замолчала и поковыляла прочь.

− Какая весёлая тётя.

Анна не заметила, когда внучка пришла в себя.

Она подхватила девочку на руки и крепко обняла, стараясь спрятать от малышки изуродованное лицо.

− Ба, − Тася отстранилась и взглянула на бабушку, − я что ли умерла?

Анна Николаевна не знала, что ответить и просто кивнула.

− Ну и хорошо, − Тася широко улыбнулась. – Вместе же.

Обратный путь в усадьбу был не из простых. Слова старухи всерьёз обеспокоили женщину. Даже если это бред сумасшедшей, проверять не хотелось.

Пока Анну одолевали невесёлые мысли, Таисия бегала вокруг, радостно смеясь, украшала цветами кусты дикого миндаля, лечила бабушку подорожником.

Стоило только оттащить внучку от теряющихся в траве петуний, как она бежала любоваться пышными гортензиями…

Женщина ругала, увещевала, даже пригрозила пару раз.

Но как объяснить восторженной крохе, что её улыбка делает больно родителям или братику Лёне?

Взрослый человек может наложить вето на личное счастье, но запретить ребёнку быть счастливым невозможно.

− Как запретить птице летать? – растерянно пробормотала Анна, наблюдая, как Тася играет с бабочками. Промелькнувшие в голове образы окровавленных трупов пернатых со свернутыми шеями натолкнули Анну на мысль…

Позже, уложив внучку спать, Анна Николаевна направилась в одну из построек усадьбы, где содержались козы и кролики.

Содеянное вытряхнуло душу, оставив зияющую пустоту.

«Что же будет с девочкой?» − думала она, а ужас впивался в сердце, сбивая с ритма.

Наутро женщина нашла внучку в сарае. Тася пела прощальную песню, украшая цветами тела мертвых животных.

− Не бойся, бабушка, − малышка погладила Анну по руке и ободряюще улыбнулась, − они будут счастливы в другой жизни, как мы с тобой.

Анна Николаевна испытала неожиданное облегчение и отправилась на кухню готовить «Биф Веллингтон», любимый мясной пирог Тасиной мамы.

Джемма Уилан

Такой же, как я

Я лежу в больнице. Лежу давно, может, с мая. Сейчас-то уже октябрь, и листья под нашим окном снуют, как скомканные бумажки. Дни тоже мнутся, и, шваркая, катятся куда-то ребристыми колобками. Я провинился. Наверное. Иначе почему меня сюда положили? Ведь чувствую я себя хорошо.

Родители говорили: будешь плохим – пойдёшь в больницу. Они говорили мне это и в семь, и в десять, и после. Они пугали меня больницей, словно кладбищем или тюрьмой. Я старался, как мог. Но теперь, в тридцать два, я плохой. И меня, наконец, положили.

Оказалось, больница – это не так уж и страшно. В палате светло, кормят кашей и супом (с весны я привык и к супу, и к каше), каждый день чисто моют полы. Доктор похож на пирата Весельчака – круглый и поросячий. Халат у него необычный, белый с синими строчками. Когда доктор садится рядом, я считаю стежки. Зачем? Я хочу быть похожим на брата. И знаю: когда брат приходит меня навестить, то считает эти стежки быстрее и правильнее, чем я.

Сосед у меня один. Худой и циркульно длинный. Со мной ему скучно, и он всё время молчит. Лежит на боку – чаще поджатый, как напуганный птицей червяк. Думаю, у него живот. В смысле, болит. У меня не болит ничего.

Туалет далеко, в конце коридора. Можно идти и думать, что ты – в катакомбах, особенно ночью. Стены кренятся, давят и дышат, и это приятно. В женских палатах лежат в одеялах тёплые тётки. Так себе тётки, с пятым размером груди. Но я – в катакомбах, и тёткам меня нипочём не достать.

В общем, если ты не болеешь, в больнице вполне можно жить. А я не болею. Я провинился. Сильно, настолько, что родители не приходят. Но брат приходит, почти каждый день. Такой же, как я. Метр семьдесят пять и три миллиметра, сорок пятый размер, тридцать два года и месяц. Рыжий, с родинкой над губой (от края губы – сантиметр). Такой же, как я. Но только снаружи.

…..

Родители нас различали легко. И всего покупали поровну: две кровати вдоль одинаковых стен, два одинаковых шкафа, два одёжных комплекта, позже сношенных одинаково. Зайцы, тарелки, учебники, лыжи – как под копирку. Но мы точно знали, где чьё. И к чужому ни разу не прикоснулись.

Брат всегда был лучше меня (лучше он и теперь). Он умел посчитать, сколько трещин в асфальте – мигом. Ноги и уши мыл сам, потому что хотел. Следил, чтобы я не забыл чего-нибудь в школу. Стихи читал без запинки (я мямил и путал слова). Ему никогда не грозили больницей. Больница – она для плохих. Я мог стать плохим и уехать в больницу. Брат бы в неё не уехал.

Не знаю, что я такого сделал. Родители знают, и ладно. Сказали ли брату? Наверное, нет. Он ведь приходит почти каждый день. И значит, жить ещё вроде бы можно.

…..

Пять дней, как в больнице она. Новая медсестра. Младше нас с братом на год и четыре дня. У неё хорошая грудь, и из-под шапки лезут чёрные завитки волос. Ногти сестра не красит, и видно, как внутри они кое-где исчирканы белым. Семь с половиной коротких штрихов.

Теперь я люблю пить таблетки. Сестра даёт мне стаканчик, а я беру его широко и касаюсь прохладных пальцев. Уколы теперь я тоже люблю. Ложишься, спускаешь штаны. Она трёт тебя ваткой, немного вонючей, и – вжих! Иголка входит в тебя – как в песок страусиная голова. И снова вонючая ватка. Ты стонешь, не надевая штанов. А сестра говорит: «Потерпите».

Проходит ещё пять дней, и я признаюсь ей в любви. Глупо так, при соседе. Но тот не слушает, смотрит в стену, будто там повесили телевизор. Сестра улыбается и называет меня симпатичным. Я предлагаю ей замуж. Она качает чёрненькой головой (сегодня без шапки) и говорит, что можно, да, но надо слегка подлечиться. Только бы не узнала, что я ничем не болею, что я плохой! Лишь бы родители ей не сказали.

…..

Брат приносит мне апельсины. Они толстокожие, чистятся очень легко. Я ломаю один, очищенный, пополам и хочу поделиться с соседом. Но его забирают на процедуры. Брат апельсин не берёт. Говорит, я не ровно его разломил. Ладно, не надо. Пальцы приторно пахнут, и я прячу руки под одеяло.

Заходит врач – шарик на тонких ножках. За ним – моя медсестра. Врач тянет мне веки вниз, хлопает по плечу. Пишет в блокнотик десять недлинных слов. Брат – такой же, как я – берёт плохо сломанный апельсин. Хотите, сестра? Да, почему-то хочет.

Вечером она пахнет моим апельсином. Говорит: вы с братом – одно лицо. А я первый раз за пятнадцать дней её не хочу.

…..

Брат теперь ходит в те дни, когда её смена. Сидит по часу на жёстком стуле и ждёт. Читает мне книги – новостей так много не накопить. Она забегает минут на пять. Слушает его голос (такой же, как мой), ест бескосточковый виноград. Думает, будто брат – это я, только совсем здоровый. Но он – не здоровый. Он просто лучше меня.

В детстве брат бесился от ерунды. Мог заорать, если ложка лежала криво. Я тоже орал, чтобы брату было полегче. Он не давал выкидывать старые вещи – вдруг ещё пригодятся. Такие же вещи хранил вместе с братом и я, понимая, что пригодиться они не могут. Если мы с кем-то знакомились днём, перед сном он твердил имена – по часу и даже больше. Я, конечно, твердил вместе с ним. Иногда мне хотелось треснуть его хорошенько. Но это было бы плохо, и я бы поехал в больницу, вот как сейчас. А он бы остался дома.

…..

Медсестра красит ногти к приходу брата. Потом весь день пахнет лаком и сладкой сиренью. Я сижу в одеяле, как крот, с головой, и зажимаю нос. Мне хочется ей напомнить, что любит она меня. Но надо решиться, надо отклеить язык от зубов. А брат слишком часто приходит. Я крот, каждый раз, с приклеенным языком.

Пятое ноября. Мы с сестрой остаёмся вдвоём. То есть втроём, с соседом, но сосед никогда не мешает. Брата сегодня не будет, дела. В пакетике – брат принёс в прошлый раз – немного солёной соломки. Мы берём по одной и молча обкусываем соль. Потом я решаюсь и говорю медсестре, что я у неё – один, и всегда был один. Брата нет, понимаешь? Она, ломая соломку, сжимает пакетик и отвечает: «Да, понимаю. Один».

…..

Родители говорили – будешь плохо себя вести, ляжешь в больницу. Я вёл себя хорошо. Но хотел две кровати, два шкафа, двух зайцев и две пары пахнущих ёлкой лыж. Не покупали. Я жил в тесной комнате на одного, я был один в затхлом мире, где всё лежало не на местах. Орал, если вилка и нож – под углом, если резали яблоко не пополам. Твердил имена, прятал вещи, тайно считал миллиметры и миллиграммы. Родители умерли друг за другом, и я испортился, быстро. У меня стало всего по два, и дважды по два, а кое-чего – и трижды. Всё было ровно и поровну. Всё было точно по плану. Но очень недолго. Приехала тётка и положила меня в больницу.

Я крот. В больничном клетчатом одеяле – сто тридцать пять моих нор. И в каждой норе – пустота. Светлее, темнее; наверное, дни идут. Но мне всё равно. Когда ты один, тебе незачем вылезать.

«Снег», – говорит сосед. В щёлку я вижу, что он сидит. И ноги его, с виду такие ломкие, почти достают до моей кровати. Сосед берёт с тумбочки апельсин. С рыжей и пористой кожурой. Чистит, ломает неровно. «Тётка твоя принесла.» Тянет мне тощую дольку. Кисло, но вкусно. И снег за окном. Я начинаю считать снежинки.

…..

Моя медсестра, в шапочке и без лака, гладит меня по руке. Я не хочу её. Снова. И теперь уже навсегда. Зачем я влюбился? Наверное, было скучно. Врач говорит: «Кажется, нам стало лучше?». Охотно киваю, лучше, намного. Он добавляет: «Если так будет и дальше, выпишем, что же нам стоит». Я отвечаю: «Если родители разрешат. Вы через брата им передайте». Врач смотрит на медсестру, та пожимает плечами. Да, не хочу её. Точка.

Обед мне приносят в палату. Суп молочный, и на второе – тёплая гречка. Кладу гречку в суп, так вкуснее. Когда остаётся доесть две неполные ложки, в дверь аккуратно стучат. Я улыбаюсь. Метр семьдесят пять и три миллиметра, сорок пятый размер, тридцать два года и сорок шесть дней. Рыжий, с родинкой над губой. Такой же, как я. Но только, конечно, снаружи.