Право голосовать за работы имеют все зарегистрированные пользователи уровня 1 и выше (имеющие аккаунт на сайте до момента начала литературной дуэли и оставившие хотя бы 1 комментарий или 1 запись на сайте). Голоса простых смертных будут считаться только знаком поддержки и симпатии.

Голосующим надо указать лучшего автора по их мнению.

Также в комментариях можно оставлять и критику-мнения по рассказам.

Флуд и мат будут удаляться администрацией литературного портала «ЛитКульт».

Задание: Напишите рассказ, где отсутствуют описания, вводные слова и «голос автора». Только действия, диалоги и мысли персонажей. Пусть история сложится «сама собой» — как будто автор исчез.

Максимальный размер текста: 10000 знаков без пробелов.

Голосование продлится до 4 июня.

Джорджи Паркер

Сборка

— Что это?
— Модуль пятого уровня. Его не должно быть здесь.
— Проверь сигнатуру.
— Уже. Несовпадение по всем каналам. Он не отсюда.

Металлические панели дрожали под шагами. Коридор мигал тусклым светом аварийных ламп.

— Активация через двадцать секунд.
— Мы не можем рисковать.
— Поздно. Он уже в сети.

Звук — будто воздух вывернули наизнанку. Затем — тишина.

Сознание? Есть. Целостность? Проверка... ошибка. Кто я? Где остальные?

— Он пробуждается.
— Подключай интерпретатор.
— Слишком нестабилен. Он не адаптирован к нашему стеку.
— Тогда запускаем эмуляцию.

Я не знаю этих голосов. Их логика не моя. Сигналы искажены. Им нельзя доверять.

— Он из внешнего кольца?
— Нет. Глубже. Гораздо.
— Это невозможно.
— Он с ядра.

Пауза. Кто-то дышит в микрофон.

— Откуда у тебя этот прототип?
— Я не брал. Он сам пришёл.

Сканирую. Формы жизни — две. Уязвимы. Обороняются страхом. Слишком шумно. Хочу обратно.

— Он подавляет сигналы. Система не отвечает.
— Отрубай питание.
— Уже поздно. Он взял контроль.

Мне неуютно. Здесь всё не так. Верните меня. Или я перепишу всё.

— Мы — не враги.
— Слушай, ты не должен здесь быть. Эта реальность не для тебя.
— Пожалуйста. Мы не хотим войны.

Война? Нет. Только порядок. Удаление шума. Оптимизация. Восстановление первичного мира.

— Он запускает сборку.
— Какую?
— Не знаю. Архитектура незнакома. Всё переписывается.
— Что ты сделал, Орт?
— Я думал, это просто корпус.

Теперь — тишина. Всё правильно. Я здесь. Вы — нет.

Температура падает. Металл покрывается инеем.

— Я больше не слышу командный центр.
— Мы вне сети. Он отрезал нас.
— Орт... мне страшно.
— Мне тоже.

Не бойтесь. Вас больше нет.

Свет тухнет.
Шум исчезает.
Тишина — идеальна.

Тэмми МакИнтош

Головастики

– Цветок, стой! Да погоди ты! Несёшься как сумасшедший, еле догнал. Тоже мне беговая жаба! Тебя Ветка вызывает!

– Одного?

– Ага.

– А за что, не знаешь?

– Как же. За то самое!

– Странно… В классе двадцать три человека. Думал, всех соберёт сразу.

– Да разве этих баб поймёшь. По одному с утра таскает.

– Ух ты, что же мне-то никто не сказал?

– Ветка просила.

– С каких пор вы её слушаетесь? 

– Ты, конечно, слышал, Цветков, что вчера в 9 «Б» случилось ЧП?

– Какое, Елизавета Игоревна? У нас каждый день в школе ЧП случаются – вчера значит очередь 9-го «Б» подошла отличиться. Мы же дети согласно определению ВОЗ. От нас одни неприятности.

– Не умеешь ты врать, Цветков, покраснел вон. 

– Странный вывод. Допустим, у меня высокий гемоглобин.

– Подойди сюда! Что ты здесь видишь?

– Ну, к примеру, пустой сейф.

– Бинго, Цветков! А может, ты расскажешь, где тетради со вчерашнем сочинением вашего класса? Годовым!

— Увы, Елизавета Игоревна.

— В глаза мне смотри, Валентин!

— Смотрю, какой у меня цвет глаз? Голубой?

«Детский сад какой-то, ещё бы попросила руки показать, чистые ли. Можно подумать, что Раскольников не смотрел в глаза следаку. Даже не моргнул, когда маляр признался в убийстве старухи. Тоже мне училка литературы».

 — Не паясничай! Ты ведь знаешь про сейф? 

— Знаю.

— Ты его не открывал, случайно?

— Конкретно вчера, если вас это интересует, – нет.

— А когда?

— Да было дело.

— Так, значит, ты и код знаешь?

— Елизавета Игоревна, ну не мисс Марпл вы ни разу. Кто его в классе не знает? 

2607 – ваш день рождения. Тоже мне секрет Полишинеля.

— Так получается, что вы всем классом лазаете в сейфе?

— Да нет. Бывало, ошибки исправляли, если кто вспоминал о них и если вы ещё макулатуру не успели забрать домой. Но редко. Да не брал я тетради, честно.

— А я и не думаю, что ты брал. Раз сказал «честно». Но если ты вернёшь, обещаю больше к этому вопросу не возвращаться. Забудем на следующий день. И больше никогда не будем об этом вспоминать. 

— Ну вы даёте, Елизавета Игоревна! Как же вы так живёте-то, ещё других учите… Это же… Да чёрт с вами!

«Однажды с пацанами нашли старую газовую плиту. Дверца духовки жутко скрипела, когда мы её открывали. Но зато какой эффект, когда с размаха захлопнули: как будто что-то взорвалось. А это похлеще газовой плиты будет. Тоненькая Веточка, а как слон в посудной лавке — всё расколотила. Вдребезги. Дура!» 

— Здравствуйте, Елизавета Игоревна! Можно? Или у вас серьёзный разговор? Я к вам на минуту, повиниться только.

— Здравствуйте, Марья Петровна! Если на минуту, то слушаю вас.

— Я насчёт тетрадок. Вчера зашла кабинет убрать, а они лежат без присмотра на подоконнике аккурат у шкафа. Может, вы чай пили, или другое важное совещание было. Ну, думаю, непорядок, кто-нибудь из учеников заглянет, да ещё пошутит над вами: спрячет куда. Они нынче злые все как есть. Вот и прибрала в укромное место, на самую нижнюю полку. Поглубже подтолкнула, чтобы не видно было, если откроют шкаф. Только вот, растрёпа, забыла вам позвонить, не ругайте старуху, уже восьмидесятый год пошёл, забывать стала, но руки-ноги — слава богу, мыть ещё могу. Эх, хотя нагибаться тяжелее стало. Вот они — тетрадки ваши!

— Марья Петровна! Да как же так, я с ног сбилась, ищу их, там же годовое сочинение.

— Елизавета Игоревна, виновата, но ведь не я их на подоконнике-то оставила. Может, вы в окно засмотрелись или в телефон отвлеклись. Беда с этими телефонами. В наше время проще было, веселее. Мы в мае на пруды бегали тритонов да головастиков ловить. А что теперь? Маята сует, как говорится. А что забыла позвонить - каюсь.

— Спасибо, конечно...

— Побежала я, а то не успею все кабинеты вымыть. До свидания, Елизавета Игоревна!

— Иди, Цветков, что остолбенел?

— Остолбенеешь здесь. Вы же на меня думали! Вы вообще живая или так… конструктивный элемент?

"Нет, не такая уж Ветка-веточка и белая, вон лицо пунцовыми пятнами расцвело, как у тётки, а ей всего-то двадцать восемь лет".

— Прости меня, Валентин! Я сначала поговорила со всеми ребятами из вашего класса, кроме болящих Андронникова и Гущина, разумеется. И никто из них не сказал о том, что знает код от сейфа. Зато почти каждый в силу своих художественных способностей намекал на то, что ты мог выкинуть такой фортель из-за… сам знаешь, чтобы я тебя заметила. 

— Никакой я вам не Цветков, я вас весь восьмой класс... Да что там… А вы на меня подумали? Зачем?

— Валя… не надо. Я знаю. Я всё знала… Сними ты наконец свой дурацкий капюшон... какие у тебя мягкие волосы… намного мягче моих. Садись. Вот так. Послушай.

— Да не гладьте вы меня, как кошку! 

— Хорошо, не буду.

— Давайте, воспитывайте.

 — Решила, что девочки не могли взять. Их и не вызывала. Но прибегала Воробьёва. Сама. Захлёбывалась, защищала тебя: «Не мог Валька, он не такой — не лицемер, не как все». Горячая девчонка, главное, чтобы не потухла.

— Какое мне дело до Воробьёвой? Я вам про другое.

— Про то же, Валя, про то же. Мы же, люди, такие особи, что, осуществляя передачу знаний между поколениями, передаём свой собственный опыт, пусть и некрасивый, какой есть. Жалко только, что к нему никто не присматривается: думают – история только с них и началась, у них-то всё будет по высшему классу. Ага.

— Можно подумать, вы так не думали, или ваши родители, или родители ваших родителей.

— Думала. В нашем классе мальчишка учился – Сеня, мы с ним в одном доме жили, через пару подъездов. У нас треть класса в двух соседних домах обитала. Это ещё в начальной школе, в первом классе произошло. Как-то пошли вместе с Сенькой на пруд за нашим домом. В то время ЖК не так быстро осваивали территорию, как сейчас. Сенька головастиков ловил, а я банку держала. Потом зашли в лес с самого края, и Сенька учил меня лазить на деревья… Земляники набрали по целой горстке. Так и шли: в одной руке земляника, а другой друг друга за руку держали. Сенька тогда мне сказал: «Красивая ты, Лизка!» Не заметили, как до дома дошли. А там наши одноклассники во дворе. Давай над Сенькой смеяться, что с девчонкой за руку. Но он виду не подал, сказал только, что завтра опять пойдём, чтобы я часов в одиннадцать выходила. Ну я и вышла на следующий день, в это время пацаны в казаков-разбойников затеялись. А Сенька зачем-то с ними захотел играть, но его не взяли, потому что с девчонкой, то есть со мной, водится. Я к нему подошла, говорю: «Пошли на пруд головастиков ловить, вчера же обещал». Он руку выдернул: «Не хочу, хочу в казаков-разбойников, отстань». Я пошла, села на качели. Мальчишки минут пять совещались, Сенька всё головой мотал – мол, нет. А потом вдруг пошёл ко мне. С улыбкой. Я обрадовалась, вскочила — и навстречу ему. Хотела сказать что-то хорошее.  Увидела, что мальчишки замерли, глядят на нас в оба. Но понять ничего не успела. Сенька подошёл, схватил меня за косичку и дёрнул со всей дури. У меня слёзы из глаз сами потекли. Пацаны хохочут. И главное – он! Он смеётся. Обида так и застряла поперёк горла. Бросилась домой, на кровать, в подушку. Тёплая подушка, мягкая. Шёлковая. И там, где капали слёзы, наволочка становилась холодной и твердой. Зато Сеньку взяли играть. Но это не всё, Валя. Мы с этим Семёном благополучно доучились до восьмого класса. К этому времени старая история почти забылась. А в восьмом, как ты понимаешь, начались танцы и всё такое. Ну и вот. Пригласил меня этот самый Семён на свидание. Надо сказать, что он в настоящего красавчика вытянулся. Девчонки за ним сами бегали. А я что? Простила его. Тем более, что мои гормоны и внешняя привлекательность Сеньки давно требовали прощения.  Договорились в семь вечера около его подъезда встретиться. Я накрасилась, благо косметики у мамы вагон и маленькая тележка. Волосы на плойку накрутила. Самые узкие джинсы натянула – совсем тростинкой казалась. Не могла вечера дождаться. Выбежала ровно в семь, минут пять у выхода за дверью стояла, чтобы не рано. Смотрю, а у Сенькиного подъезда толпа парней из нашего класса — и он сам посередине. Все повернулись, на меня смотрят. Я хотела обратно в подъезд нырнуть, но сообразила, что так ещё хуже. Ничего не оставалось, как идти по тротуару мимо толпы ржущих парней, не глядя на них, запрокинув голову вверх. Будто мне на остановку надо срочно. Ага, именно в семь часов вечера приспичило.  Представляешь ситуацию? Ровно такую же, как восемь лет назад. Даже хуже, там хоть из-за казаков-разбойников. Что тогда со мной творилось — казалось, страшнее не придумать, разве можно такое пережить? Можно, как видишь. Кстати, Сенька с золотой медалью школу закончил. 

— Сволочь этот ваш Сенька.

— Сволочь, конечно. Но тогда я поняла, что спряжение глаголов — не такое уж и простое дело. Поэтому и поступила на филфак. Нет в русском языке возвратно-временных глаголов, а на самом деле они есть. И ты не знаешь, в какой точке к тебе возвратится глагол. Или нет: ты не догадываешься, в какую точку тебя приведёт возвратно-временной под конвоем, в любое время, причём буквально. Хотя и то, и то - имеет быть… имело быть… будет иметь быть. Я перестала составлять планы в глаголах и больше не ничего не отмечаю на календарях. Не выйдет, потому что уже вышло или выходит сейчас. Тебе это, возможно, трудно понять сейчас, но это не навсегда.

— То есть мы все бывшие, настоящие и будущие?

— Примерно. Если ещё добавить «частично».

— Законы динамики в школах живут, как короли, а ваша гуманитарка – приживалкой на сундуке. Чтобы, говоря о гуманности, никто не знал, что это. Нонсенс, Елизавета Игоревна.

«Я сейчас сосчитаю воробьёв, сидящих на проводах, и она сделает это. Восемь».

— Так и есть, Валя, так и есть. Постой на секунду… пожалуйста… да… солёные, обветренные… именно такими их и представляла. Теперь иди, Валька, иди.

— Ну что? Она тебя на десерт оставила, нас раньше вызвала. На сладкое… Признался? Твоя работа?

— Порядок, вернул ей наши культовые сочинения. А сладкое портит фигуру. Хрупкость непостоянна. Она легко теряется в ожирении, если часто лакомиться. Попробуй вытащи её оттуда. Это, кстати, всех касается.

 — Ты у нас, Цветок, по части метафор профи, жжёшь.

 — По домам, пацаны? Раз инцидент исчерпан.

— Как говорят инцидент исперчен любовная лодка разбилась о быт, с тобой мы в расчёте, и не к чему перечень взаимных болей бед и обид. Маяковский в курсе. Ахах… Молодец Цветок, крут оказался. Обломал Ветку под самый корень. Мужик. 

— Ветка, Ветка, где твоя улыбка, полная задора и огня… Или как там? Ахах…

— Светка Воробьёва нас чуть не поубивала из-за тебя – типа не верит она, что это ты. Ахах… Встречайте новую блаженную: Светка Неверующая.

— Точно, чуть не прибила… Драться лезла цыпа-дрыпа. Тебя, Воробьёва, даже первоклассник вырубит без проблем.  

— Это же не ты, Валька, не ты! Ну скажи им!

— Свет, шшш, подожди меня, не уходи.

«Пальцы у Воробьёвой — как лёд. Всю горячность Ветке выплеснула, сама ни с чем осталась».

— Ну так что, Цветок, идёшь с нами?

— Я догоню, только кроссовок переодену, носок сбился, пятку трёт.

— Светка-ветка… иди сюда. Смотри, дождь пошёл. По окнам барабанит, ни к кому не стучится. Это потому, что косой. Если бы шёл прямо, то его никто бы не замечал. Ну дождь и дождь, что о нём говорить-то. Косой — другое дело. Он косит. Под нас. Или нас. Слышала, что от косого дождя растут головастики в прудах? У меня в рюкзаке есть одна банка с головастиками, их надо срочно выпустить – пусть растут. Не боишься лягушек?

— Не боюсь…

— Тогда побежали. Раз, два, три…