Право голосовать за работы имеют все зарегистрированные пользователи уровня 1 и выше (имеющие аккаунт на сайте до момента начала литературной дуэли и оставившие хотя бы 1 комментарий или 1 запись на сайте). Голоса простых смертных будут считаться только знаком поддержки и симпатии.
Голосование проходит по классической для ЛитКульта системе: необходимо распределить участников битвы по местам. Лучший стих - первое место... худший по вашему мнению - третье место.
Также в комментариях можно оставлять и критику-мнения по стихам.
Флуд и мат будут удаляться администрацией литературного портала «ЛитКульт».
Задание: Голос умирающего города.
Представь, что город (любой — реальный, фантастический, личный) умирает. Он говорит последнее слово. Стих — его прощание.
Голосование продлится до 10 июля.
Сара Ланкашир
Молога
1.
Я небылица бога-забулдыги,
сболтнувшего когда-то с пьяных глаз
теорию пространства и начала.
Начало ничего не означало,
а время отторгало каждый час
и каждую секунду приручало.
Мой прародитель до горячки пил
(он тоже из меня происходил,
как индуистский жрец – из Аркаима,
рождённого от бога и т. д.),
он говорил на диалекте Рима,
и Слово застревало в бороде,
и каждой твари объявлялось имя,
которое не значилось нигде.
2.
Нет, я не город – памятник воде;
дитя ундин, спелёнатое тиной;
я кот, по неизвестной мне причине
хозяином утопленный в ведре.
Я в Атлантиду был перерождён.
Моллюски квартируются в руинах –
мой безъязыкий демос. Вавилон
такой бы позавидовал кончине.
3.
Под Рыбинском и на безрыбье рак
ворочает клешнями просто так,
не угрожая. Инвентарный номер,
мне выданный, дрейфует поплавком,
я был прикормлен местным рыбаком
и на живца за колокольню пойман.
Рыбак смахнёт слезу с бульдожьих щёк,
из четвертушки отхлебнёт глоток,
мою речную поминая душу.
Он папиросу, как свечу, зажжёт,
и что-то сам себе произнесёт,
и по воде уйдёт, не оглянувшись.
Дэвид Пирс
Отбывшим
Негромкий свет горит снаружи,
и оседает пыль внутри.
Косноязычны фонари,
и тем сговорчивее лужи,
чем злее кость грызёт артрит.
Мой город вытолкал за двери,
как в родах женщина — дитя.
Рукав на ссадины спустя,
скормил горгульям сон и нервы,
оставив тело новостям.
И я унёс в беззвучность улиц
лишь звон разбитого стекла.
Так рвётся лист сказать, что слаб,
пронзая цель точнее пули,
так осыпается зола
со стен, со слов — седым останком,
взведённым в степень до огня.
Так исчезают полустанки
дождливой тонкой нитью зябкой,
простив предавшего меня.
Биби Ньювирт
Юродивый
Тому не повезло, кто не жил вовсе,
кто был на карте только как проект.
А я пожил, и дело не в вопросе,
во сколько старость наступает лет.
По мне трамваи брякали костями,
а раньше лошади месили грязь,
когда-то в старину — и новостями
обменивались, в бороды смеясь.
И зимами тогда считали годы,
хоть вы не помните того, но помню я:
с ромашек лепестками опадали моды,
а им на смену новые, звеня,
как колокольцы или как подковы,
по самой гладкой в мире мостовой...
И одевались церкви в подростковый
наряд, ныряли в небо головой.
И пели, пели, много и протяжно,
и в этих песнях жил мужик как царь!
Я постарел. И каждый день вчерашний
уходит в прошлое, морщинами с лица.
Разбиты камни мостовых, пустых, безлюдных,
в квартирах тени-призраки, и свет
луны. Ах, вы не знаете, как трудно
смириться с тем, что жизнь сошла на нет,
что хоронить меня никто не станет —
лежу, юродивый, по маковки в грязи.
И всё же помню, как с горы летели сани!
И не считал я, сколько будет зим.
