Рози Дэй — Энди Беквит 9:14 (матч завершён)

Право голосовать за работы имеют все зарегистрированные пользователи уровня 1 и выше (имеющие аккаунт на сайте до момента начала литературной дуэли и оставившие хотя бы 1 комментарий или 1 запись на сайте). Голоса простых смертных будут считаться только знаком поддержки и симпатии.

Голосующим надо указать лучшего автора по их мнению.

Также в комментариях можно оставлять и критику-мнения по рассказам.

Флуд и мат будут удаляться администрацией литературного портала «ЛитКульт».

Задание: «Чирик на миллион».

Представьте, что весь мир стал зависеть от социальной сети, где каждое сообщение ограничено... одним словом. Люди общаются, флиртуют, ругаются, увольняют и женятся — всё в формате односоставного "чирика". Ваш герой — бывший писатель, который терпеть не может новый формат, но вынужден подрабатывать автором "однословных" сценариев, реклам и эпитафий.

Условия: Используйте иронию на уровне языка: «словеса избыточны», а одно слово — как удар. Постройте рассказ на противопоставлении — герой жаждет сказать больше, но вынужден сокращать. Включите хотя бы одну «сцену», где один «чирик» приводит к катастрофе.

Максимальный размер текста: 10000 знаков без пробелов.

Голосование продлится до 11 сентября.

Рози Дэй

Хрупкие Столпы Вселенной

«Делу владыки Баала, рождённого с хером зубастым, присягал на кроваво-алом, серпастом и молоткастом. Затем присягал без разбора я тому, кто заплатит больше. По всем ледяным территориям от Порт-Артура до Польши. Пока не настигла холера на страшном седом Урале, где злые пиздец староверы оглоблей в башку уебали».

(Корнил Капралов «ХАОСИТ»)

В конце 2037 года новая социальная сеть «НАХ» побила все рекорды популярности.

Созданная комьюнити-братьями Антоном и Анатолием Пряниковыми модель позволяла посылать только однословные сообщения с ограниченным количеством букв. Фотографии и любые картинки — без ограничения. Такая фишка.

В самом начале алчные братья зарабатывали исключительно на скорости человеческого общения. Это потом уже рекламные контракты, собственный маркетплейс, служба городского такси, сеть автомоек, две бензоколонки, пять семейных отелей в хорватском Дубровнике, шесть самых больших кладбищ в регионе. Собственная рыбацкая артель. Бани. Тир. Но изначально братья отталкивались исключительно от своей запущенной инфантильности, и общих тенденций деградации фокус-группы из 200 000 реципиентов, которые получили расширенную версию Социальной сети, но со значительным спектром модераторских функций. Анархия утопического меньшинства. Практически уровень Бога. 

В ходе сложнейшего отбора проявивших себя полезными, был сформирован идеологический хребет, фундаментальный костяк управленческой машины «НАХ», который превратил миллиарды людей, в адептов такой примитивной концепции, которая стала настолько вирусной, что могла коренным образом изменить весь аспект человеческого общения до симбиозов типа: едудомой, тыгде, СДР, СНГ, 8М, адас23ф, иван-купала, Rождество, чмоки, явтачке, христосвоскресе, воистинувоскрсе.

Сначала пользователи немало недоумевали и откровенно тупили, но со временем скорость общения и общее время прибывания абонентов в «НАХ» стала прогрессивно возрастать и буквально вышла на максимально массовый и позитивно-финансовый, крепкий уровень. Однако популяризация такого формата общения постепенно перешла и на устную речь, а потом и на повседневный быт, что имело определённые последствия практически для каждой жизненной отрасли. От однословных реклам типа — вкусно. До киносценариев типа — стрёмно.

Стандартная любовная переписка, например, выглядела примерно так:

— Тымненра.

— Z@EBIS.

— Кино?

— Не.

— Кафе?

— Фу.

— Секс?

— Ок.

— Еду.

— Жду.

— Ок.

— Евгений, у нас серьёзный ритуальный бизнес, а на вас снова жалобы.

Кирилл смотрел на мня со снисходительной усталостью, как на обоссавшего ковёр щенка. Я же открыл ящик стола и достал початую бутылку отечественной водки. Мой ритуальный начальник вздохнул и посмотрел на свою девушку, которую я видел впервые. Сучёнок решил включить босса:

— И потом, почему вы пьёте на работе?

Я налил пол стакана и выпил:

— Ну что вы, Кирилл…

Мелированный чубчик снова закачался вправо-влево:

— Не Кирилл, просто Кир.

Реагировать я счёл ненужным:

— Пьют водичку из кулера, а я бухаю. Алкаю, понимаете? Нравственно не могу позволить себе трезвость.

Парнишка честно пытался быть статусным:

— Это не приемлемо.

Я снова налил и выпил:

— А чем я хуже ваших ландшафтных дизайнеров?

— Это вы про Захиджона и Азиза? Так по ним не видно, а вы обычно в слюни. Вот и сейчас…

— Я скорблю.

— С каждым клиентом?

— Нет, одиночно. У меня личное горе. Скоропостижная утрата русского языка. Некогда великий, щедрый дар богатейших возможностей выражения, варварски искалечен, убит и похоронен глубже, чем все наши златонесущие клиенты.

Кирилл всё вздыхал и качал головой:

— Вы опять за своё, Евгений. Сколько можно? Ну вот скажите мне, что это за эпитафия — сдох.

В попытке загипнотизировать собеседника я тоже начал качать головой:

— Со слов счастливой вдовы усопшего, покойный был той ещё мразью. 

— Ну, допустим. А что вот это такое: был, счастливчик, мытарь, богупреставленный, руканаложник. Что это вообще такое — руканаложник?

Я снова выпил:

— Руканаложник — синоним слова самоубийца. Водки хотите?

Кирилл даже поморщился:

— Я не пью водку.

— А что пьёте? Олифу?

— Мини-кальвадос.

— Чего?

Похоронный босс достал из узкого кармана узких джинсов стеклянный пузырёк, больше похожий на пробник от духов и протянул мне. Я повертел в руках флакон:

— Это в глаза капают? Втирают за ушами? Или как свечу в жопу вставляют? — и уже обращаясь к его девушке, добавил. — Представляю, как вы на Новый Год отдыхаете. В капельку шампанского кладёте красную икринку?

Кирилл забрал у меня пузырёк, отвинтил крышечку и с наслаждением понюхал:

— Кайф.

Я начал злиться:

— Кайф? И всё? Это всё, что ты можешь сказать о любимом напитке?

— Ну а чо?

— Не чо, а что. Тебе язык зачем дан? 

— Не тыкайте, пожалуйста.

— Не тыкай мне во время секса, я тебе в матери гожусь? Твою мать, Кирилл. Можно же было сказать, что в таком минималистичном стеклянном саване заключен потрясающе яркий купажный букет вкусовой гармонии. Чувствуются тончайшие нотки цитрусовых фруктов, смолистой древесины, немного корицы и едва уловимый оттенок лаванды. 

Князь надгробий спрятал флакон:

— Мне название нравится. Мини-кальвадос. Интересно, как его придумали?

Девушка Кирилла всосала пластиковый фильтр мини-сигаретки и, выпустив колечко абрикосового дыма, жеманно спросила:

— А что лично вам интересно по жизни, Евгений?

Я долил остатки водки в стакан и залпом допил:

— Мне? Ой, бля. Вас, простите, как зовут?

— Люсьен.

— Мне, Люся, интересно вот что. В космосе, на расстоянии шести тысяч пятисот световых лет от Земли существует гигантское спиртовое облако. Оно располагается в области Млечного Пути, известное как W3OH. Необычное облако обнаружили британские астрономы в 2004 году. Облако метилового спирта имеет протяжённость четыреста шестьдесят три миллиарда километров. И вот мне невероятно интересно, как эти британские астрономы смогли обнаружить это облако в таких дальних ебенях? И более того, каким измерительным прибором они смогли определить его протяжённость? И ещё я очень переживаю за то, что, вероятно, факт сей, вполне себе признанный мировым учёным сообществом, очень сложно подтвердить в принципе. Ну, на мой дилетантский взгляд. И в этом печальном случае весь пафосный вес и общепринятая концепция любой космической программы — это рандомное озвучивание каких-то диких доктрин, основанных исключительно на больной фантазии впечатлительных британских астрономов. Полная лажа и Заговор Звездочётов. 

Представьте. Вы выходите на трибуну под прицелом сотен телекамер и фотовспышек. Узаконенный фонтан тщеславия. Ваш личный катарсис амбиций. Эверест значимости. Вершина. И с этой вершины вы со спокойным ебалом, на серьёзных щах вещаете миру, например, о том, что гораздо левее Кассиопеи, после перехода любого объекта через максимальную точку энергетического центра Чёрной дыры, возникает импульс, способный позитивно влиять на гравитацию практически любой поверхности. Но это как ружьё на рыбалке. Так как переместившийся объект неожиданно попадает в первичный спектр абсолютного вакуума. Где в изначальной, практически буддийской пустоте, в квинтэссенции самого ДНК Мироздания, словно серые матовые дирижабли, непостижимо превращающие целые галактики в молекулы космического ветра, совершенно не колышась, словно взявшись за руки, висят почтенно Столпы Вселенной. 

Их множество. Числа не счесть. Тьма. Измерить общий вес даже одной такой громадины невозможно. В этом меня категорически заверил Почётный Академик Американского Университета Теоретической физики, мой отличный друг и замечательный дайвер Фридрих Герц. Также дружище Герц утверждал, что ширина одного Вселенского Столпа составляет, ни много ни мало, двести сорок миллиардов триллионов кубических километров. Заметьте, кубических. Я повторяю, именно кубических километров. Не триллион и двести сорок миллиардов. А если представить себе хотя бы просто триллион километров, то таких триллионов аж двести сорок миллиардов.

Да-да. У нашего Создателя просто невероятное творческое пространство. И с воображением, скорее всего, тоже всё замечательно. 

Закончив выступление, вы деловито, под громкие аплодисменты — неотъемлемый бальзам вашего эго, покидаете аудиторию.

Я же за вашим выступлением с высокой трибуны следил по телевизору, валяясь на диване. И вот как мне, обычному обывателю или любому гражданину любой страны на этой планете, можно определить: вы убедительно говорили именно проверенные факты, или красиво отливали в уши. Вдруг развод? А? Вдруг ширина этого Столпа совсем другая? Скажем, наполовину меньше. Это всего-то какие-то сто двадцать миллиардов триллионов и совсем не кубических, а квадратных километров. Такая вероятность вполне допустима. Вы не находите? Ну а почему нет? Вы и я. Разве мы можем проверить такую парадоксальную теперь уже аксиому? И если первый факт, приведённый мною выше относительно гигантского метилового облака — чистейшая правда, то всё, что вы узнали о Столпах Вселенной, может как быть правдой. Так и не быть. Эффект Шрёдингера, помните? Тут он раскрывается во всей красе. 

Вот вы бы лично, Люсьен, в какую версию объективно поверили? И вот это мне действительно фундаментально интересно. Интересно, что вы за человек. Кто вы? Романтик? Циник? Хамло? Овца? Обнажённая Гертруда? Мошонка Микеланджело, отлитая в гипсе? Столько рандомных вопросов, что навсегда останутся без ответов. Какая драма. Но это и есть частичка той бесконечности Божьего дара, к которой нам милостиво было позволено прикоснуться и которая является самым богатым, насыщенным, импульсивным, экспрессивным, своенравным и навсегда великолепным самым Русским величайшим языком, Люсьен. Понимаете?

Аккуратно поставив опорожнённую тару в мусорку, я взял сигарету и направился к выходу.

Уже в дверях я услышал голос Кирилла:

— Знаете, Евгений, мне кажется, что всё, что вы сейчас сказали — это полная ерунда.

Я обернулся и, манерно щёлкнув пальцами, ответил:

— Вот был бы ВТБ тогда…

Короткое и где-то драматичное сообщение: уволен. Я получил по дороге домой. Примерно между крематорием и складом мраморных надгробий. Проходя мимо похоронной процессии, я подумал о том, что будущее ритуального бизнеса однозначно за крематориями. Мини-речь. Мини-кальвадос, мини-сигаретки, мини-траур. Зачем развеивать пепел, если можно его хоронить? Новый тренд цивилизованного общества — хоронить урны. Экономическая выгода очевидна. Ну сколько нужно земли, чтобы закопать урну? Полметра? Больше? Вереница неискренних людей вперемешку с теми, кто действительно свято скорбит, поочерёдно будут бросать щепотку родной землицы в скупое бесформенное пространство мини-могилы, на лаковую крышечку мини-гробика с вашим прахом и коротко исторгать: Жаль. Увидимся. Спишь? Наберу. Безвременно. Прощай. 

Мини-трагедия с такими гигантскими последствиями. Как мало интересного теперь в тесных человеческих душах. Скупой набор ритуальных актов и до костей истёртые штампы заученных практических процедур.

«Скрипи, мое перо, мой коготок, мой посох.

Не подгоняй сих строк: забуксовав в отбросах, 
эпоха на колесах нас не догонит, босых.

Мне нечего сказать ни греку, ни варягу.
Зане не знаю я, в какую землю лягу.
Скрипи, скрипи, перо! переводи бумагу»

(И.А. Бродский «Пятая годовщина»)

Энди Беквит

Сиротство

Их, бесшумно охающих ртами,
Полухлебом плоти накорми.
О.Э. Мандельштам

Скелеты, скелетики, скелетища. Пока хотя бы один из них не вытащишь из своего шкафа и не предъявишь читателю таким, какой он есть на самом деле — без жутких мексиканских розочек, — никакой приличной прозы не напишешь. Поэтом быть гораздо проще. Достаточно ходить с лицом, выражающим всю мировую брезгливость. Как, например, поэт Тауэр, с которым я был вынужден встречаться в редакции одного известного петербургского издания: мы оба состояли в редакционном совете журнала — хорошо ещё, что в разных отделах. 

Тяжесть отвращения была неизменным его спутником – как очки на носу. Стоило взглянуть на него, чтобы сразу понять: вошёл не кто-нибудь, а самый что ни на есть настоящий поэт. Когда на каком-нибудь мероприятии свои стихи читали другие авторы, он так демонстративно скучал, что нога, перекинутая через другую, начинала немедленно трястись, а сам Тауэр — зевать и рыться в смартфоне, в экран которого спасительно и погружался его утомлённый бездарностями взгляд. 

Мне всегда хотелось сказать:

«Дорогой наш Тауэр, так безобразно скучать — это же штамп, штампище просто! Зачем палиться? Как-то иначе обустрой уже тоску по настоящей — собственной поэзии. Ты же творец, в конце концов, поработай с воображением, что ли. Такая стабильность для истинного художника — нехороша». 

Что до стишков, то, разумеется, Тауэр писал в жанре поэтического сарказма. Даже если такого жанра не существует. Один раз я видел, как его — маститого, в летах — уделал на конкурсе двадцатилетний парень. Но и здесь Тауэр не почувствовал подвоха — продолжал со смаком нести бремя омерзения на трепетном челе.

 Я же свой первый роман написал в двадцать три, примерно через год, как вышел с балкона третьего этажа. Я не выбросился, не выпал — я именно вышел. Когда девушка из Рыбинска отвергла меня, я просто ушёл.

 Очнулся только в больнице.

Именно так выглядит аффект — я совершенно не думал о самоубийстве, я должен был уйти. Всё равно куда.

Писать я начал уже в стационаре, где провёл не меньше полугода. Выписался с готовым (на тот момент — в голове) романом, но с навсегда искалеченной правой ногой. О карьере футбольного вратаря пришлось забыть. Тренер бы из меня вышел отменный. Но тренерской работе я предпочёл поиски пропущенного, плохо запомненного, прогулянного — всего того, что не может закончиться никогда, потому что никто не может осиротеть словами. Именно так я тогда думал.

Я совсем не был готов к глобальной оптимизации слов – к объявленной эре «чирика».

Первыми, конечно, откликнулись социальные сети. Твиттер сократил сообщения до пятнадцати символов. Фейсбук ответил десятью. ТикТок — пятью.

Война алгоритмов. Сжатие. Компрессия. Эссенция. Усушка. Утруска.

О́динСлова появился чуть позже — сеть разрешала пользователям публиковать только одно слово один раз в час. И я, шагнувший из своих многословных страниц, неуклюжий, немолчный, грешивший словесными излишествами, стал глашатаем минимализма. Автором однословных шедевров, похожих на высохшие чайные пакетики.

Что же ты, Лев Николаевич? Все твои наволочки вытравлены хлоркой — ни одного узора. К чему теперь прикасаться нежным детским ухом, ложась спать? По чему водить пальцем, что прикрывать ладошкой?

Если бы мне не было страшно — я бы не стал писать, что со мной произошло. Всё это чревато. Может, лучше дать прорасти сквозь себя кусту шиповника. Это больно. Но это так же больно, как молчать. Как выпасть из окна хармсовской старухой.

Я писатель — и я люблю нелепое, глупое, сломанное, валяющееся на обочине, погибающее. Как если бы в этом было спасение, отвоёванное у мёртвой воды: утопленница-речь. 

Вот и смотришь ночью на светящиеся строчки, как на свои руки, пот, исподнее, слёзы, бессонницу. Вот и думаешь: «Одни-то вы и остались у меня». Обманываешь себя: ну, слова-то только бог может отобрать. Гомер молчит. Лишь изредка, сквозь сон, хлюпает по водной ряби неожиданно очнувшееся весло какого-нибудь из кораблей.

 Кто сейчас прочтёт весь корабельный список? Редкий зубрила. Несмотря на то, что по-прежнему звякают цепочки на дверях, хлопают слепые форточки в заброшках, поют Битлз, бесшумно закрывает глаза жучок под корой дерева, а у зайца вывернуто ветром ухо. Он так и бежит с заломленным ухом, по раннему снегу, не в силах остановиться, лишь иногда замирает на секунду — как точка. Точно чувствует: пейзаж без зайца смотрится горько. Почти так же горько, как ветер в пустом доме. Как ненужные вещи. Как выброшенные фотографии. Как измятая, порванная жизнь.

Бежит, словно разводит шов безмолвия, петляет, словно пишет человеческую прозу — странную, прихотливую, сумбурную. Именно такую, какую когда-то писал я. Будто просит: «Сохрани мою речь навсегда». Но пуглив преждевременный снег – тает, обнажая капустные листья, не успевшие собраться в вилок, похожие на пустые ладони. Да голос дождя дрожит, убоявшись множества произносимых им звуков в пересчёте на один миллиметр.

«Чирики» подменили всё. Устами безликих аватаров люди общались так, будто были теннисными мячами:

— Кофе?

— Да!

Читатель «чириков» неведом, незнаком, призрачен: не задаёт глупых вопросов, не осуждает, не хвалит.

Мне больше не надо прислушиваться к шипению чайника. И знать о том, что рассыпанный кофе на полу скрипит под ногами точно так же, как снег. Я — писатель креативных «чириков» для солидных заказчиков. Мне нужно только одно, но мощное, как ядро царь-пушки, слово. Краткость оказалась не сестрой, но хлебом, маслом и севрюжиной с хреном. 

— Однословник, — усмехается Эллочка, мой теперешний редактор с глазами катрана — столь же прекрасными, сколь и акульими. Холоднокровное с внешностью модельного ангела. Ангельчик-людоед. Хотя в еде Эллочка очень разборчива – хэлфи фуд. Она заботится о своём питании. Впрочем – я уверен, что любой магазин, продающий экологически чистые продукты по ценам, далёким от вегетарианских, закупает их в соседнем «Магните».

— Рыыы-нок, — выговариваю я, удлиняя хотя бы само слово. Хочу добавить, но вовремя спохватываюсь и закрываю рот, беззвучно похлопав им.

— Многабукф! — дразнится ангельчик общепринятым мемом. — Красноречие устарело, Саша. Брось уже ныть про старую школу — она только для дураков. Адаптируйся.

Я страдальчески тереблю свою бессменную серёжку в левом ухе. Моё лицо горит. Понимаю, что позорно краснею перед ангельчиком. Очень хочется накричать на неё, психануть, взорваться. Одним движением скинуть папки на пол, устроить полномасштабную истерику с последующими извинениями, почти слезами — вернуть своё лицо, пусть злое и заплаканное.

Но зачем? Совершенно бессмысленное занятие. Рыбья кровь. Проявление хоть каких-нибудь живых человеческих чувств вызовет только недоумение. 

Но не это главное. Я должен был доказать девушке из Рыбинска, пускай заочно, мнимо, что со мной не покончено. Что чего-то стою. Я оказался невероятно честолюбивым.

Моя первая заказная эпитафия звучала так:

«Ушёл».

Вторая:

«Небо».

Вторая особенно удалась — семья усопшего заплатила «сверху» за эмоциональную глубину.

А вот сценарий свадебной церемонии:

— Навсегда?

— Да!

Аплодисменты.

За него я получил премию «Чирик месяца». А это покруче какой-нибудь «Рукописи года», потому что в твёрдой валюте.

Эллочка шевелит влажными губами, напоминает мне об очередном заказе — рекламе для автомобильного гиганта.

— Скорость! — предлагаю я.

— Мрак, — отвечает Эллочка.

— Полёт!

— Жуть.

— Космос?

— Но-но.

Я выдыхаю:

— Вечность.

Белизна тончайших Эллочкиных пальцев щёлкает у моего уха:

— Парниша!

Человечество влюбилось в О́динСлова. Как по мне, в этом был один плюс: отпала пошлость в отношениях. Сердечки, смайлики, поцелуйчики и прочие гадости — исчезли. С возрастом я всё меньше испытываю необходимость что-либо объяснять, тем более что — ничего объяснить нельзя. Слова выражают разный смысл. У каждого свой. Бесполезно.

Сегодняшняя моя подружка пишет мне в полночь:

— Скучаю.

Я отвечаю, тратя свой единственный «чирик» за час:

— Взаимно.

Спустя двадцать минут она появляется у моей двери. Несмотря на то, что с моей стороны это была простая вежливость. 

А ещё я помню пропахшие сыростью парадные, приютившие нас с девушкой из Рыбинска. Мы курили, сидя на щербатых подоконниках, и наблюдали, как струи дыма поднимаются наверх, продираются через железные прутья, протискиваются сквозь завитушки перил, словно стремятся изо всех сил оставить свой след: выткать неповторимый цветок, который распустится всего на пару секунд.  Она без конца болтала, я многозначительно молчал. Слушал её смешной и милый ламбдацизм: букву «л» она не замечала в упор, читала Мандельштама примерно так: «Шевейя кандаами цепочек дверных». 

Глаза у неё были… и есть — тёмные, печальные: с внешними уголками, чуть сползшими вниз, будто бы сейчас расплачется. И такая особенная улыбка, которая вдруг делала её близкой всякому человеку, даже случайно взглянувшему на неё. Во всём её облике угадывалась та удивительная смесь целомудрия и бесстыдства, которая заставляла меня стремиться к ней. Как теперь заставляет вспоминать.  

Я относился к своей новой работе без особого удовольствия, в губы не целовал, но она снимала с меня бытовое напряжение, приносила деньги. Как будто я неизменно и нудно ехал по хорошо накатанной колее. Пока в день моего рождения, 26 июля, премьер-министр одной из стран не чирикнул в О́динСлова:

«អ្នកជញ្ជក់ឈាម»

Через час этот набор букв был переведён почти всеми пресс-службами государств, членов ООН как: «Лохи». Кроме, пожалуй, одной Республики Науру – их перевод гласил: «Ухожу». Но Республику Науру никто серьёзно не воспринимал, хотя международное право уравнивало её с Америкой или там Германией, поэтому дипломатические каналы обиженных стран запестрели «чириками»:

«Сам»

«Отстой»

«Труп»

Лохом не хотел быть никто. 

После чего все государства, не считающие себя лохами, немедленно ввалились в войну по разные стороны скандала: у страны, отличившейся крышесносным заявлением, тоже оказались союзники, которые посмотрели на всё это и выдали в течение трёх часов: «Да. Действительно. Лохи».

Объявлена поголовная мобилизация, но у меня бронь, я же бог «чириков». К тому же рынок рухнул в тартарары.

В нашей конторе "Взрыв Смыслов" экстренное совещание. Клиент – крупнейшая ядерная корпорация на северо-западе – недоволен слоганом.

— Энергия! — предлагает ангельчик Эллочка.

— Засвечено, — морщится арт-директор.

— Будущее! — вступает маркетолог.

— Пресно, – барабанит пальцами по столу арт.

Я смотрю на часы. Дедлайн через пятнадцать минут.

— Вечность, — наконец произношу я.

Все поворачиваются ко мне.

— Опять?

— Работает же. 

А через неделю в результате попадания снаряда в атомную станцию имени буквы «Ъ» произошла радиационная утечка. 

 Сразу последовал официальный «чирик» нашего правительства, сформированный «Взрывом Смыслов»:

«Вечность!»

Наше слово. Моё слово. На фоне разворачивающейся мировой катастрофы. 

Начались протесты. Люди хотели высказаться хотя бы перед лицом смертельной опасности. Лидерство в сети захватило выражение манифестантов:   

«Многословие!»

Они победили. И сейчас я пишу свой последний «чирик» перед тем, как серверы О́динСлова отключат.

Пальцы на мгновение зависают над клавиатурой. 

Вспоминаю все нерассказанные истории. Недоговорённые мысли. Неоконченные чувства. Зверя, бегущего по синей дорожке. Расстояние между словом и словом. Здравствуй, расстояние, расставание, пробел – сколько лет, сколько зим. Потерпи немного, скоро мы с тобой окрепнем и снова начнём выращивать листик сердца, полоть трын-траву, шуршать страницами, громко прихлёбывать чай и прятать в карман конфетные обёртки. Мы ещё с тобой станцуем. Вот вернёмся в многабукф и станцуем! И все будут танцевать, потому что земля – шар, разве удобно стоять на шаре, на мяче, на яблоке, на ядре? 

Нет, надо танцевать, взмахивать руками, пусть неумело, несуразно, спустя рукава, вскрикивая, ругаясь, умоляя – как получается. И падать. Падать в сюжет, выходить из него по ту сторону биологии, где объектив эволюции крутит вол, исполненный очей.

За моим окном вырастает нечто клубящееся, дымное, похожее на выпущенный изо рта исполинский гриб. Но я ничего не вижу, сосредоточенно набираю:

«Освобождение!»

И вот уже воды священной реки несут листья тамариска, коровье дерьмо, мой сюжет, корзину с младенцем Хесусом, банки из-под пива, пятый том «Войны и Мира», презервативы, обрывки сетей, плевелы, прах, любовь, кеды, плач, мячик, Таню, доску, бычка навстречу нестерпимо белому свету.