Николас Пиннок — Индира Варма — Джой Брайант 50:50:65 (матч завершён)

Право голосовать за работы имеют все зарегистрированные пользователи уровня 1 и выше (имеющие аккаунт на сайте до момента начала литературной дуэли и оставившие хотя бы 1 комментарий или 1 запись на сайте). Голоса простых смертных будут считаться только знаком поддержки и симпатии.

Голосование проходит по классической для ЛитКульта системе: необходимо распределить участников битвы по местам. Лучший рассказ - первое место... худший по вашему мнению - третье место.

Также в комментариях можно оставлять и критику-мнения по рассказам.

Флуд и мат будут удаляться администрацией литературного портала «ЛитКульт»

Написать рассказ по данному заданию: Дом, который рассказывает.

Рассказ от лица жилого пространства: дома, квартиры, заброшенного бомбоубежища. Оно помнит всех, кто жил внутри.

Форма: монолог, поток сознания, дневник с разными почерками.

Максимальный размер текста: 5000 знаков с пробелами.

Голосование продлится до 21 сентября.

Николас Пиннок

Я — стены. Я — воздух, зажатый меж перекрытий. Я — дом, хотя от меня остался только корпус, трещины и пыль.
Я помню. Всегда помню.

(Запись карандашом на обоях, 1964 год, неуверенные буквы):
«Мама сказала, что у дома есть сердце. Я его слышу ночью, оно стучит в батареях».

Да, девочка, это я. Ты клала ухо к чугуну и слушала мой ржавый пульс. Ты боялась темноты, но в темноте я обнимал тебя скрипами половиц. Ты ушла, а я остался.

(чернилами, торопливый почерк, 1987 год):
«Сегодня я принес её. Она смеялась, а потом мы целовались прямо в прихожей. Дом всё видел. Надо бы купить новые занавески».

Я видел всё. Я держал их смех, пока он ещё был лёгким. Потом — крики, потом — хлопок двери. Он ушёл, но запах табака ещё долго висел в щелях паркета.

(царапины ножом на кухонной двери, 1993):
«Живой. Вернулся. Пить».

О, как ты дрожал, солдат. Ты вернулся в мой холодный коридор, и твоя рука не знала, что держать — ложку или пистолет. Ты засыпал у стены, и я обнимал тебя плесенью. Ты прожил недолго, но оставил на мне запах крови — его не смыть.

(детский фломастер, 2001):
«Папа обещал вернуться к Рождеству. Я жду».

Ты ждал, мальчик, а я — вместе с тобой. Я слушал, как твои игрушки переговариваются в ночи, как пустеет холодильник. Твой папа так и не пришёл. Но твой смех ещё витает в трещинах штукатурки.

(смс, оставленная в телефоне, забытом на подоконнике, 2014):
«Не ищи меня. Всё кончено».

Я не искал. Я прятал её слёзы в мокрой штукатурке. Я видел, как она стояла у окна и думала прыгнуть. Я кричал скрипом рамы, умолял остаться. Она осталась. Но уже чужая, тень.

(сегодня, свежая краска, чужая рука):
«Сносим. Под новое жильё».

Я читаю эти буквы как приговор. Моё сердце останавливается. Вчера я ещё был памятью, сегодня — мусор. Но я всё равно храню. Никто не унесёт запах сгоревшего супа, эхо пьяных песен, первый смех ребёнка и последнюю тишину старика.

Я — дом. Я — архив тел, голосов, слёз. Я умираю, но мои стены будут пылью в лёгких строителей. И они тоже будут помнить.

Индира Варма

Откровения нового Вавилона

Добрый день! Разрешите представиться: я здание Д - самое молодое в резиденции под многообещающим названием «Гармония».

В этом году я праздную юбилей. Двадцать лет назад в маленьком французском городке на Средиземном море я появилось на свет.

К памятной дате принято подводить итоги. А какие могут быть итоги у здания? Я всего лишь оболочка: респектабельная, элегантная, трехэтажная.

Естественно, что все достижения и неприятности связаны с моими замечательными жильцами. Помню их всех: и тех, кто проживает в апартаментах с момента моего рождения; и тех, кто меня покинул; и тех, кто появился в моей жизни недавно.

Я самое многонациональное здание на территории резиденции. У меня на попечении всего одна французская семья; есть немцы, китайцы, поляки, шведы, англичане, армянин, гречанка и даже одна русская. А раньше проживали индусы, мексиканцы и ещё одна странная дама восточной наружности, упорно скрывающая свою национальность.

Наверное, из-за этого этнического разнообразия моя русская квартирантка решила переименовать меня в Вавилон. Это имя закрепилось за мной, и я его с удовольствием ношу уже шесть лет. Оно мне очень подходит, ведь в моих стенах звучит радующее меня многоголосье, а соседи общаются друг с другом на плохом(в основном) французском: каждый со своим акцентом. Все прекрасно понимают друг друга, ведь их никто не поправляет.

Немного о моих обитателях.

Начнём с нулевого этажа( во Франции отсчёт начинается с нуля).

Французы Мари-Терез и Дани-интеллигентная парочка работающих пенсионеров. Они приехали четыре года назад из Бретани, чтобы помочь своей больной дочери, проживающей в этом регионе. Я им чрезвычайно благодарен. Тихие, скромные, чистоплотные, их не слышно и не видно.

Не то, что их предшественники-индусы. Я постоянно задыхался от вони их ароматических палочек и крепкого табака Панкеша. Кроме того навязчивая Мантра действовала мне на нервы. «Хари Кришна. Хари Кришна. Кришна-Кришна. Хари-хари,»-целыми днями одно и то же.

В соседней квартире проживает гречанка, старушка-божий одуванчик. Она почти не выходит за мои пределы. Но её кот Парис, гуляющий сам по себе и вытачивающий когти об мои бока! Наглый, жирный, кровожадный! Сколько он птичек погубил. Они хоть и гадили на мои балконы, но всё же создавали своим присутствием приятный амбьянс.

Одну из квартир занимают китайцы: супруги с сыном лет шестнадцати. На людях они всегда вежливы, улыбчивы, но это только видимость: за закрытыми дверями между ними происходят настоящие баталии. Они и ругаются как-то по-китайски: на высоких отрывистых нотах, раздражающих мои барабанные перепонки. Особенно юноша: он плаксив и капризен как младенец: «Ня-ня-ня, и-и-и»,-канючит он,-тьфу, не понимаю, взрослый ведь уже пацан.

Но самая выдающаяся на этом этаже парочка-немка Алина и армянин Арбен. Они уже четырнадцать лет вместе, но не зарегистрированы. Поговаривают, что Арбен женат и содержит семью, проживающую в Албании.

Алина никогда не работала( жила на попечении богатых родителей), и впервые устроить личную жизнь смогла, когда ей было уже за пятьдесят.

Понятно, что в своего первого и единственного мужчину она вцепилась мертвой хваткой.

Сначала всё шло хорошо, но через некоторое время Алина затосковала. Ей захотелось пышной церемонии, свадебного путешествия и, главное, статуса замужней дамы. Но ничего из этого вечный жених ей предлагать не собирался.

Из-за нереализованного желания у Алины однажды помутился разум. Теперь её периодически лечат в психиатрической больнице. Об очередном надвигающемся приступе можно понять по тому, что она начинает совершать стандартные покупки: белое платье( третье за последний год) и обручальные кольца , а потом приглашает всех соседей на свадебную церемонию в Лос-Анджелес.

За эйфорией наступает разочарование с битьём посуды, скандалами и выбиванием моих стёкол. Ну я не сержусь, жалко бедняжку.

Переходим к следующему этажу. Вот семья поляков-поселились у меня недавно. Симпатичные ребята, двое мальчишек у них. Ну позвольте, нужно же немного подумать и о том, кто дал им кров. Ремонт затеяли - растянули на несколько месяцев. Нескончаемый визг дрели, как у стоматолога на приёме: страшно, неприятно. Правда, потом испытываешь облегчение и эстетическую удовлетворенность. Ладно, прощаю.

Напротив них живет русская. Елена старается, конечно, но делает всё по вдохновению, как стихи пишет. Настрадались её растения на балконе: то полить забудет, то зальёт совсем. Не думает о том, что мой фасад страдает. Что с неё возьмешь? Живёт одна - муж-уроженец Эльзаса умер четыре года назад в моих стенах. Добрая ему память, хороший был человек!

Про жильцов последнего этажа рассказывать не буду: там у меня всего две огромные квартиры. Дорого-богато! Персоны солидные, тихие, никого к себе не приглашают-добро берегут.

Всё, надо к юбилею готовиться.

Люди, люди! Рождаются и умирают, женятся и разводятся. А я всё так же стою на своем месте и наблюдаю за ними. Долгие нам лета! Будьте счастливы, мои дорогие жильцы!

Джой Брайант

Пока хоть один камень…

Месяц... целый месяц, как я окончательно опустел. Одиночество - тяжелое испытание... Но я не сдаюсь. Я ещё могу смотреть на мир своими глазами-окнами, скрипеть дверью подъезда, когда подростки компанией заваливают внутрь. От них я услышал слово "заброшка". Обидно, конечно. Никакая я не заброшка. Эх, если бы они знали, как здесь было прежде хорошо! Сколько звуков хранят мои потолки... А запахи в трещинах стен стареньких кухонь! Волшебные запахи супа, жареной картошки с луком. И даже самогона, который гнала Фёдоровна из семнадцатой квартиры. Как ругались жёны, считавшие, что она спаивает их мужей! Эти крики до сих пор хранятся под рваными обоями в её квартире...

Деревянные и паркетные полы наполнены звуками шагов, издаваемых то каблуками, то шаркающими тапками, то сандаликами малышей. Всё было: и смех, и слёзы, и свадьбы, и похороны. Я всех помню, всех люблю и скучаю...

Я не умею красиво говорить. Но могу внимательно слушать. Когда идёт дождь, со мной беседуют его капли, стучащие по крыше или по стёклам окон. Иногда птицы, сидящие на деревьях, что растут во дворе, поют о добром утре или о своих дневных заботах. 

Я ещё довольно крепок. Мне бы капитальный ремонт, и я снова принимал бы жильцов. Но кто-то решил построить здесь торговый центр. Это я случайно услышал из разговора супругов Новосёловых из пятой квартиры. Они собирались написать какое-то важное письмо с подписями всех жильцов. И вроде бы написали. Но это ничего не изменило. Их настойчиво попросили выселиться. Как, впрочем, и других обитателей. Люди с грустными лицами покидали свои квартиры. Некоторые плакали. И я вместе с ними тоже плакал, но они этого не видели. Я помню, как позвякивала посуда, которую заворачивали в старые газеты, как имущество упаковывалось в чемоданы, коробки и мешки. Мебель вывозили не всю. Старые шкафы и буфеты с отвалившимися дверцами и покосившимися полками остались и стоят до сих пор. Покрываются пылью. Я их жалею, как могу. На ночь напеваю колыбельные. Их у меня много. В каждой стене бывших детских, где находились маленькие кроватки и посапывали круглощёкие малыши.

Иногда мне снится то время, когда я был новым и меня начинали заселять. Как страстно стучали молотки, рычали дрели... Люди, конечно, ругали соседей за эти звуки, но мне было приятно и щекотно, когда сверлились отверстия, вставлялись дюбели с клинышками или чопики, вкручивались саморезы, на которые потом вешались картины, полочки, ковры... 

Сегодня утро выдалось солнечным и безветренным. Птицы бойко щебетали. На заброшенных клумбах, поросших высокой травой, расцвели разноцветные космеи. Даже кем-то оставленная герань на подоконнике, почти высохшая, нашла в себе силы и помахала кому-то последним зеленым листком, почти увядшим...

На улице началось какое-то оживление. Подъехала машина, похожая на подъёмный кран, только вместо крюка, на длинной цепи висел огромный металлический шар. Я помню, как молодожёны Крюковы запускали в небо воздушные шары в день свадьбы. Все жильцы их поздравляли. Было много смеха, шуток, цветов... Но что это? Недалеко от машины стоят люди, но они какие-то неестественные, полупрозрачные, как призраки. На них старые истрепанные одежды. И лица их, как будто неживые, и в то же время - грустные. Они смотрят на меня и словно хотят что-то сказать, но не могут. Приглядываюсь повнимательнее. Да это же мои жильцы! Фёдоровна, Новосёловы, Крюковы, их дети, внуки, соседи... Некоторые даже с котами и собаками. А у одного из подростков, Жени Кротова - клетка с попугаем. Смотрю на них с радостью и какой-то тревогой. 

Металлический шар начал раскачиваться. Как маятник. Ну что ж, красиво. Но что-то он уже так близко от меня - вот-вот заденет! Ой! Как же больно ударил шар! Весь фасад осыпается. Стекла из окон со звоном летят - это мои слёзы. Простите, не могу удержаться, плачу. Ещё удар! Рушатся полы, стены, перегородки, лестница, перила... Они кричат голосами жильцов, сопротивляются скрипом половиц, звуками шагов, лепетом младенцев и счастьем их родителей... Неужели вот так уйдёт и память? Нет. Пока хоть один камень от меня здесь останется, я буду с вами, дорогие мои жильцы. И даже если построят этот торговый центр, ещё долго будут помнить люди, что здесь стоял дом, который был всем рад. Ещё удар! Снова адская боль. Я почти рассыпался. Но боковым зрением я вижу моих дорогих жильцов-призраков. Кто-то из них плачет, кто-то утирает слёзы. Не грустите! Я всех вас люблю. Удар! По груде камней катится игрушка. Это плюшевый заяц маленькой Лизы Шевякиной, вы же помните, она умерла от порока сердца. Сохраните зайца, пожа...