Пери Гилпин — Джон Махони — Пол Косимано 37:41:42 (матч завершён)

Право голосовать за работы имеют все зарегистрированные пользователи уровня 1 и выше (имеющие аккаунт на сайте до момента начала литературной дуэли и оставившие хотя бы 1 комментарий или 1 запись на сайте). Голоса простых смертных будут считаться только знаком поддержки и симпатии.

Голосование проходит по классической для ЛитКульта системе: необходимо распределить участников битвы по местам. Лучший рассказ - первое место... худший по вашему мнению - третье место.

Также в комментариях можно оставлять и критику-мнения по рассказам.

Флуд и мат будут удаляться администрацией литературного портала «ЛитКульт»

Написать рассказ по данному заданию: Ничего не произошло.

Напишите напряжённый, увлекательный рассказ, в котором по сути ничего не происходит. Ни поворотов, ни катастроф, ни убийств. Только атмосфера, детали, ожидание. Но читатель не может оторваться.

Максимальный размер текста: 5000 знаков с пробелами.

Голосование продлится до 21 сентября.

Пери Гилпин

– Марш в угол! – рассерженная мать развернула Таню лицом к стене.

Стена была оклеена старыми газетами – в доме шел ремонт.

Таня уже давно научилась читать и теперь с интересом стала разглядывать газетные заголовки. Газеты были наклеены и вдоль, и поперек стены, некоторые вверх ногами – читать было забавно.

 – «Когда плачут слоны», «Маленькие отшельники», «Дом со счастливыми окнами», – читала девочка, тихонько шевеля губами, – «Воспитай себе друга» …

…

Таня вышла из магазина, зажимая в кулачке сдачу – мама отправила ее в стекляшку, что была поблизости, за хлебом и молоком. Девочка уже не первый раз ходила туда одна и хорошо знала дорогу.

Из-за угла дома вышла большая собака, похожая на овчарку, и пошла ей навстречу.

– Привет, собачка! – сказала Таня, когда они поравнялись.

Собака остановилась. Будто думала, куда идти дальше. Потом развернулась и пошла рядом с девочкой – слева, как и полагается воспитанной собаке.

Такого поворота Таня не ожидала и сперва испугалась, но собака вела себя спокойно, и девочка тоже успокоилась. Да и до дома оставалось совсем чуть-чуть. Надо только через соседний двор пройти, а там уже старая двухэтажка и мама у окна.

Таня свернула в арку, ведущую во двор.

– Ага! Попалась! Деньги давай! – противный пятиклассник Сережка, нагло ухмыляясь, горой надвигался на первоклашку…

– Ррр-ррр-ррр! – раздалось слева. Собака оскалила зубы, показывая, что она не шутит.

Сережка от неожиданности остановился. Видно было, что испугался, но, чтобы не выдать себя, стал потихоньку пятиться, а уж потом дал деру.

Собака гавкнула ему вслед, потом подошла к Тане и ткнулась мордой ей в живот.

– Спасибо! – сказала девочка и погладила собаку по голове.

…

– Давай уже выходи, – немого успокоившаяся мама притянула дочку к себе, обняла. – Ты не представляешь, как ты нас напугала. Мы ж тебя по всему городу искали.

– Я щеночка спасала, его мальчишки обижали – мы от них спрятались. Мама, давай его себе возьмем. Я сама буду за ним ухаживать и гулять с ним буду. Ну, пожалуйста!

– Папа придет – обсудим.

…

Дорога, шедшая под уклон, наконец выровнялась. Лесные заросли по ее краям сменились полем, заросшим какими-то цветами и мелкими кустарниками.

Красная тойота, разогнавшись на спуске, продолжала двигаться с бешенной скоростью. Она неслась по дороге, обгоняя на грани фола все, впереди идущие автомобили.

На заднем сиденье заплакала девочка.

– Таня, зачем так быстро?! Детям страшно, – обратилась пассажирка с детьми к девушке за рулем.

Девушка ничего не ответила. Она сама была напугана не меньше тех детей. Похоже, что-то случилось с машиной – тормоза ее не слушались.

Судорожно вцепившись в руль, она вспоминала все, чему ее учили в автошколе. Где-то не очень далеко послышался стук колес и гудок, проходящего мимо поезда. Переезд!

Времени на раздумья не оставалось – впереди уже показался хвост, выстроившихся перед шлагбаумом машин.

Таня резко повернула руль вправо и съехала с невысокой насыпи прямо в цветы, успев крикнуть пассажирке: «Держи детей!»

Машина понеслась по полю, оставляя за собой примятые стебли.

Дети уже плакали в голос. Перепуганная мать прижимала их к себе.

Вдруг машина дернулась, будто зацепилась за что-то. Но движение продолжила. Правда, Тане показалось, что двигаться она стала чуть медленнее.

Далеко впереди маячили заросли цветущей черемухи и еще каких-то кустов поменьше. Тойота летела прямо на них.

Таня очень надеялась, что кусты остановят машину, и теперь уже уверенно держала руль.

Удара избежать не удалось, но он был не очень сильным – скорость машины постепенно все-таки снизилась. Таня сама вышла из машины и помогла выбраться подруге с детьми.

– Смотри, что нас спасло, – сказала она, показывая на торчащую из-под машины большую сучковатую корягу.

Видимо, машина, зацепившись, прошлась ею, как плугом, через все поле – след глубокой борозды шел почти до самой дороги.

К ним уже бежали люди…

…

– Девушка, ну что вы решили? – менеджер автосалона тронул Татьяну за руку. – Брать будете?

Тана еще раз провела рукой по капоту красной тойоты…

– Я подумаю…

…

Снег повалил внезапно. Еще минуту назад светило солнце, а теперь сплошная белая пелена – в двух шагах ничего не видно.

Пока Таня возилась с креплением ее друзья ушли вперед. Теперь она стоит одна посреди этого снежного месива и куда идти дальше не знает. Лыжню уже занесло снегом, скоро и ее занесет. От жалости к себе девушка всхлипнула.

И зачем она, совершенно далекая от спорта, напросилась на эту лыжную прогулку! Как теперь отсюда выбираться?!

– Таня-а-а! – раздалось где-то неподалеку.

Из снежного тумана вынырнули фигуры лыжников.

– Вернулись! – обрадовалась Таня.

…

– Университет, следующая остановка Библиотека, – гнусавым голосом объявил динамик.

Таня едва успела выскочить из троллейбуса.

Она шла по липовой аллее, а над ее головой кружились тысячи снежинок, засыпая пушистыми хлопьями деревья, с еще не опавшей желто-оранжевой листвой.

Навстречу шел Андрей.

– Привет, ты с нами? – спросил он.

– Я еще не решила, – хотела сказать Таня, и тут ее взгляд упал на баннер с социальной рекламой: «Думайте о хорошем!»

Джон Махони

«Я счастливый человек. Я счастливый человек.»

Мысль появляется сама внутри, бьется   там  о стенки, пульсирует, то нарастая, то затихая.

« Я счастливый человек. Я счастливый человек!»

Я  с трудом открыла глаза.  Веки тяжелые,  как  камни,   на ресницах  лед. Я, кажется, слышу звон, когда  их размыкаю.

Наверное, похожа на Вия. На замороженного,  белого,  безумного Вия.

Но, в отличие от него,  смогла  разомкнуть веки и сама.

Передо мной только  воздух.  Только горы и воздух. Невероятная красота, неописуемая.

Бесконечная вереница горных хребтов, покрытых снегом, прорезающая бесконечный воздух. Уходящая вдаль,  строгим, суровым своим,  бесстрастным   контуром.  Пики,    рваные плато,   ущелья, словно пропоротые тупым ножом,  валуны, как отвалившиеся от каменного каравая крошки.

Только  горы  и воздух. Сверху — бесконечное небо, снизу — бесконечные горы.

И я.

Только я, одно живое существо  там, где другие живые существа не выживают. Только снег, камни и воздух

Я лежу тут уже третий день.  На маленьком плато,  у края огромной отвесной плиты. Нога сломана, группа ушла за помощью. Самостоятельно я спуститься не смогу.

Сознание   приняло эту новость сразу, вместе с болью. Весь ужас, весь  страх, все отчаяние уже позади. С каждым часом, проведенным  наедине  с миром  я все спокойнее, все     смиреннее.

Стараюсь дышать реже. Стараюсь шевелиться меньше. Стараюсь  не тратить сил. Не  тратить  зря ни одной минуты оставшейся  жизни    на панику.

Она иногда подкатывает комом к горлу. Жуткой волной  к сердцу. Кажется, вгрызется в него,  которое уже и без того обессиленное, едва слышно стучит.  Кажется, разорвет его на части — и все закончится.  

Хочу ли я, чтобы все закончилось?

Дыхание тихое,  легкое, уже еле слышное, совсем поверхностное. Как будто мое тело — большая матрешка, а внутри него — маленькая, съежившаяся девочка. Свернулась клубочком, пытается спрятаться от холода,   дождаться спасателей,   наивно веря в лучшее. В чудо, что они  спустятся вниз без потерь. А потом с помощью  вернутся назад, за ней. За мной.

Тихая, робкая надежда.  Рядом с огромным смиренным  ощущением, что  это маленькое плато — мой последний дом.

Протянула руку, сгребла  в ладонь  снежный ком,  смяла его из последних сил, сделала шарик,  положила в рот.

Даже губы  тяжело размыкать,  даже языком пошевелить.  Но шарик тает,  капли немного оживляют. Одна вырывается наружу, тут же застывая на щеке.

Глоток,   такой тяжелый, словно штангу поднимаю, даже голова кружится от усилия. 

Веки  смыкаются, не в силах долго держать слой наросших льдин,   а картинка так и остается перед глазами. Величавые  горы,   жестокие   и бесстрастные. Равнодушные к людям. К их беззащитности, к их  ранимости, к их   короткой, быстротечной жизни,    к их уязвимому  хрупкому телу. Только  сила характера может помочь победить горы, только  мощь духа. 

Сильна ли я? Я сильна! - бьется   в сознании, пульсируя, то затихая, то  появляясь вновь. Я — сильна! Я дождусь. Я обязательно дождусь.

Тьма накрывает  хребты плотной,  беспросветной  тушей, тяжелой,  как ватное одеяло в детстве,    давящей,   прижимающей  к холодному моему ложу.  К снегу, к камню.

Я привыкла.  За три дня я уже привыкла и не чувствую почти  ни жесткости, ни  мороза.

Только  искрящее,  совершенно невыносимое чувство одиночества. Словно  одна в целом мире.  На всей планете,  во всей вселенной.

Холод обнимает меня,   настойчиво, непререкаемо, как  наглый,   самодовольный любовник. Прижимается ко мне,  проскальзывает сквозь одежду,  добирается до кожи,   впитывается в поры. Пытается добраться до той девочки, сжавшейся калачиком внутри.

У которой сердце — еле слышно стучит,   медленно,  слабо. У   которой дыхание — едва теплится. У которой мысли медленные, вальяжные и  ленивые, и, кажется вот-вот совсем закончатся.

Холод с каждым днем все настойчивее. То ли у меня  уходят силы, то ли мороз крепчает.

Уже не хочется  ни дышать, ни думать. Ни эмоций нет, ни сожалений.

Все — не важно. Все — тщетно.

Все — проходит.

Только эти горы останутся стоять с их вечными снегами, даже не вздрогнут,  сожалея обо мне.... ни о ком не вздрогнут.

Тишина разлита в ночи, густая, непролазная. Такая же черная, как и тьма. Никем не   встревоженная. Ничем не разрушаемая. Абсолютная, кромешная тишина.

И только сердце  настырно бьется где-то глубоко в груди, упрямо стучит о грудную клетку,    не сдаваясь,   пытаясь из последних сил дождаться  суровых,  бесстрашных людей, спешащих на помощь.

Пол Косимано

Смена

Тиканье часов на щите управления четвертого энергоблока было не звуком, а физическим ощущением. Оно вибрировало в кончиках пальцев Александра Акимова, вжатых в холодный край пульта. Он не смотрел на циферблат, он чувствовал его. Не секундная стрелка – метроном, отбивающий такт ожидания в огромной, залитой мертвенно-белым светом пустоте блочного щита управления.

Он поднес к губам кружку. Остывший кофе пах пылью и металлом – горько и пусто. Как вода из старого водопровода. Он сделал глоток, чувствуя, как жидкость холодной змейкой спускается в желудок. Не для бодрости. Просто чтобы что-то делать. Чтобы доказать самому себе, что он еще может совершать простые движения. Рядом, у пульта реактора, нервно постукивал пальцами по кнопкам Леонид Топтунов, старший инженер управления реактором. Его лицо под люминесцентным светом казалось восковым. Тот провал мощности до 30 МВт час назад выбил его из колеи. Акимов видел, как напряжены его плечи.

В углу, у резервных пультов, дремал Борис Столярчук, старший инженер управления блоком. Его голова, покрытая редкими седыми волосами, клонилась на грудь. Рот был приоткрыт, но храпа не было. Только тихое, прерывистое сопение, в такт гудению машин. Акимова не раздражал его сон. Наоборот. Эта жалкая попытка обыденности была слабым напоминанием о мире за толстыми стенами, за колючей проволокой периметра. О мире, где люди спят.

Акимов провел ладонью по лицу. Кожа была натянутой, сухой. Бессонница последних дней накладывала невидимую маску. Он взглянул на огромное окно, отделявшее их от зала реактора. Там, в синеватом полумраке, виднелись контуры аппаратов, труб, лестниц, уходящих вверх, в невидимые этажи. Никакого пара. Никаких подозрительных бликов. Только сталь, бетон и вечный полумрак, нарушаемый редкими лампами аварийного освещения, отбрасывающими длинные, искаженные тени. Тени казались живыми. Замершими, но готовыми к движению. Где-то там бродил Дятлов, зам главного инженера, его фигура мелькала в проемах, резкая, не терпящая возражений. 

Он прислушался, затаив дыхание. Тиканье часов стало громче. Гул остался прежним. Или нет? Был ли в нем едва уловимый обертон, новый частотный отзвук, которого не было час назад? Или это просто кровь стучит в висках от усталости и тревоги? Он посмотрел на Топтунова. Тот нервно сглотнул, его глаза бегали по приборам. Посмотрел на спящего Столярчука. Его сон был неподвижным, как состояние самого блока. Акимов ощутил внезапный, острый приступ зависти к этой способности отключиться. Сам он не мог. Его нервы были натянуты, как струны рояля перед концертом, который никогда не начнется. 

Он встал. Ноги были ватными. Прошелся вдоль пульта, скользя пальцами по холодным рубильникам, гладким пластикам тумблеров. Его отражение мелькало в темном стекле приборов – бледное лицо с запавшими глазами. Чужое лицо. Он остановился у огромной схемы энергоблока, нарисованной на стене. Лабиринт линий, квадратов, кружков. Город, который он знал до последнего винтика. Или только думал, что знал? Сегодня линии казались чуть размытыми, как будто на схеме осела невидимая пыль неопределенности.

Вернулся к своему месту. Сел. Взял карандаш и бесцельно водил им по краю журнала смены. Чертил зигзаги, спирали. Абстракции напряжения. Гул турбин нарастал в его сознании, заполняя все уголки. Он поймал себя на мысли о комаре. Одиноком комаре, который должен жужжать в такой тишине. Но здесь не было комаров. Здесь не было ничего живого, кроме них, запертых в этой стальной капсуле тревоги под неумолимые тики часов. Внезапно в проеме двери возникла тень Дятлова. Его взгляд, жесткий и оценивающий, скользнул по Акимову, по спящему Столярчуку, по напряженному Топтунову. Он ничего не сказал. Просто стоял. Его молчание было громче любого приказа. "Работаем".

Акимов поднял голову и уставился в глубь зала, за окно. В синеватый полумрак, где дремал реактор. Ждал. Просто ждал. Чтобы что-то – хоть что-то – изменило ритм, нарушило монотонную симфонию работы. Чтобы гул дрогнул, стрелка дернулась, лампочка моргнула не по графику. Чтобы ожидание наконец обрело форму. Любую форму. Хоть тревожный сигнал, хоть приказ остановиться. Но ничего не происходило. Турбины дышали ровно. Цифры на табло застыли в зеленом безмолвии. Тени у лестницы не шевелились. Столярчук тихо сопел. Дятлов растворился в коридоре. Часы тикали. Тикали. Тикали.

Александр Федорович Акимов сжал кулаки на коленях, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Боль была реальной. Точечной. Она не помогала. Напряжение не имело выхода. Оно просто было. Как гул реактора. Как холод стали пульта. Как само пространство этого щита, зажатое между спящим чудовищем и бесконечной ночью за пределами станции. Он закрыл глаза. Но темнота за веками была еще гуще, еще тяжелее. Она пульсировала в такт тиканью часов и низкому, вечному гудению машин, которые наблюдали. И ждали. Вместе с ним. До конца смены оставалось еще несколько часов. Или целая вечность.