Право голосовать за работы имеют все зарегистрированные пользователи уровня 1 и выше (имеющие аккаунт на сайте до момента начала литературной дуэли и оставившие хотя бы 1 комментарий или 1 запись на сайте). Голоса простых смертных будут считаться только знаком поддержки и симпатии.

Голосование проходит по классической для ЛитКульта системе: необходимо распределить участников битвы по местам. Лучший стих - первое место... худший по вашему мнению - четвёртое место.

Также в комментариях можно оставлять и критику-мнения по стихам.

Флуд и мат будут удаляться администрацией литературного портала «ЛитКульт».

Задание:  Весна, которая знает.
Представьте, что весна — не сезон, а разумная сущность, наблюдающая за городом. Она может менять события, поведение людей, время суток. Напишите рассказ, где главный герой впервые осознаёт, что «весна думает», и понимает цену этого знания.

Максимальный размер текста: 10000 знаков без пробелов.

Голосование продлится до 21 апреля.

Хью Диллон

Митя и смерть

Когда на районе закрыли киоск «Весна», торговавший ночью алкоголем, Митя приуныл. Казалось, даже бежевое февральское солнце померкло, и не было сил дотерпеть эту зиму. А когда начались оттепели, некому стало отсасывать глубокую лужу, развернувшуюся в асфальтной яме перед «Весной». Раньше владелец, характерный узбек, вызывал аварийную службу. Та неохотно, но ехала. Теперь же машины купали в луже брюхо, а жители окрестных домов, как канатоходцы, крались по бордюрам и матерно комментировали волну, которая перехлестывалась на тротуар. В обильных водах существовали чайки. Корабликами выплывал бытовой мусор. Митя, философ с рождения, осознал, что жизнь ухудшилась, пластмассовый мир победил, пакет оказался сильней.

Точка невозврата была пройдена, когда узбек отбыл на родину, посажав в такси выводок детей. Соседи заговорили, что «Весну» снесут, а на ее месте построят модную шаурмячную, с ароматом дыма, мяса и приподнятого настроения. Мите эта новость не зашла. В домовом чате зрел бунт против шаурмячной, дескать, бродячие собаки к ней повадятся, дым глаза выест, а нюхать мясо без возможности его приобрести – пытка. Опять же тараканы. И так их много, и так размером с хорошую таксу. Были голоса за возвращение «Весны», хотя бы на нерегулярной основе, но никто не готов был подхватить разрушенный ураганом истории бизнес. Тем временем наступил апрель.

И вот, гуляя вечером вдоль лужи с измерительной палкой, Митя отчетливо понял, что «Весна» на него смотрит. Следит глазами нежити. Узбек, поверхностно знакомый с русской культурой, не заколотил окна крест-накрест неоструганной доской, а это прямой путь для подселения кого угодно, от кикиморы до бомжей. И у кикиморы шансов даже больше. Опять же – лужа. Плодородная среда. Употребив немного пива, Митя осмелел и стал экспериментировать. Он светил в окна «Весны» фонариком, мигал им морзянку, пытался обойти киоск посолонь и противосолонь, исполнял скромный танец на берегу лужи, вел фото и видеосъемку. Проклятое чувство слежки не испарилось. Один раз ему вообще показалось, что киоск подполз к дороге на полметра ближе, но это была оптическая иллюзия, усиленная интоксикацией. Мать Мити на все его попытки пожаловаться говорила только: «Допьешься». Иные люди бедны словарным запасом.

Оставалось только подломать «Весну», на что Митя-таки решился. А кто на него заявит, если хозяин далече? Можно сказать, киоск – вымороченное имущество, а значит, автоматически обобществленное. Митя взял лом, пересек обмелевшую лужу и долго возился с замком, который лихо успел проржаветь за два месяца. Внутри пахло рвотой. Не сильно, не так, чтобы ее же и вызвать. Шкафы без товаров выглядели несимпатично, на полу задрался линолеум. Плашмя лежал автомат, выдававший резиновый шарик за тридцать рублей. Водки, соответственно, ноль, но Митя и не рассчитывал. Почти. Ну, почти. Ладно, немного рассчитывал, потому что впопыхах могли забыть наименее ценное. Узбек же мусульманин, алкогольную продукцию ни-ни. Почему бы не разложить по-добрососедски сюрпризы для тех, кто остался верен «Весне»? И скоро праздник. День подснежника.

Выбравшись из киоска, Митя поспешил к дому, и опять почувствовал взгляд в спину. Обернулся – никого. На ментовскую засаду не похоже. Прохожих нет, все-таки полночь с копейками.

– Выходи! Я тебя вижу! – наугад сказал Митя взволнованным голосом.

Из-за киоска вышагнула тень, небольшого такого росточка. Митя мазнул фонарем – женщина. В платке, пальто и стоптанных угги. Совершенно без возраста, зато с жидкими грязными волосами из-под платка и родимым пятном на щеке. Или это грязь такая.

– Ты зачем следишь? – грозно сказал Митя, направляясь к женщине по вектору. Храбрость, дремавшая в нем, восстала. – Чего надо?

Женщина молчала и переминалась с ноги на ногу. А руки – в карманах! Руки – подозрительные!

– Ну? – Митя потерял терпение, как ключи пару дней назад. И если ключи нашлись у мусорного бачка, то терпение рисковало пропасть окончательно.

– Помрешь ты скоро, – сказала женщина. – Вот чо.

Митя хотел было спросить, откуда такая информация, но губы сами собой вымолвили другое.

– Иди-ка на…

И женщина пошла. Мелко, голубиными шагами, влево-влево, исчезла во дворе. Митя не спешил уходить, думал. С одной стороны, женщина бездомная, безумная, смысла ей верить нет, с другой стороны, юродивые на Руси нередко бывали пророками. С небольшой долей вероятности это могла быть сама смерть. Пришла – предупредила. Только Митя ее иначе представлял. По крайней мере, не в угги. Совсем не смертоносная обувь. Другое дело – казаки. Какие-нибудь со шпорами. Косуха там потертая. И черепа. Митя вернулся домой и засел на кухне, перебирая версии. Бомж. Гадалка. Ангел смерти. Подкупленная матерью актриса. Типа, запугать, чтобы пить бросил. Жена узбека. В такси-то она не садилась, значит, осталась и кликушествует. Или это явление из будущей шаурмячной. Но зачем оно, Митя придумать не смог.

С этой ночи часики у Мити затикали. Он прислушивался к печени, селезенке – не ползет ли по ним некроз. Стал переходить дорогу строго на зеленый, а от самокатчиков отскакивал так, что они сами пугались. Затыкал уши, если начинала куковать кукушка. Эпизод однократный, но запоминающийся. И даже посетил врача. Правда, лора, но почему бы не добавить и это в копилку противосмертельных мероприятий? Еще жареное сократил. И полностью отказался от чипсов еще в десятом классе. Вот так заранее проголосовал за долгую жизнь.

И поскольку Митя не умирал и не умирал, закономерно наступил этап сомнений. Мало ли что говорят незнакомцы на улицах. У людей во рту – личный склад грязи. Мать сказала, что рядом с «Весной» никого не видела, ни женщин в платках, ни мужчин – без. Лужа снова разлилась, подступив к входу в киоск, и теперь он оказался как бы на полуострове, соединяясь с большой землей тыльной частью. Из ливневки пару раз бил фонтан, но его быстро заткнуло песком и всякой бякой. О шаурмячной в чате говорили все более определенно, появилось название – «Кукуруза». Нынче у всех крышу рвет.

Второй раз беда постучалась в двери, когда Митя по просьбе матери пошел выгулять пса соседки по площадке. Пес меланхолично ссал через каждые три метра, видимо, в прошлой жизни был геодезистом. И опять, опять вернулась тревожная нота – она зудела в ухе, как школьный звонок. Митя, преодолев сопротивление пса, подошел, насколько позволяла водная преграда, к «Весне». Окна ее были привычно темны, а сбоку черным языком свешивался то ли рубероид, то ли прилетевшая бог знает откуда толстая пленка. Но что-то было не так. Митя проглотил выдох и, словно в кошмаре, увидел тень, бегущую прочь – сначала по воде (утопая в ней, утопая!), а потом по газону.

«Поймаю – убью», – договорился с собой Митя и рванул за тенью. Пес, не ожидавший перехода прогулки в пробежку, усиленно тормозил лапами и сопел. Разрыв между добычей и охотником увеличивался. Бросив осточертевший поводок, Митя развил необходимую скорость, ликуя на ходу. Коварная тень скользнула между двух гаражей-ракушек и растворилась. Митя внимательно проверил почву, детскую площадку за гаражами и колодезные люки. Спрятаться – не вариант. Воспарить – тем более. Небо неплохо просвечивалось луной. Митя плюнул с досады и пошел подбирать пса. На гараже-ракушке люминесцентной краской было написано: «Смерть!» Митя решил – подростки балуются. Почерк кривой, неустойчивый. Сама бы смерть написала это слово каллиграфически. И без восклицательного знака. Но оставались внутренние колебания, и чем дальше, тем более неистовые. Пес обнаружился там, где его Митя оставил. Щипал траву.

Один раз – случайность, два – тенденция. Пришлось сменить привычный маршрут до гипера, чтобы пореже проходить мимо «Весны». По просьбе Мити мать приобрела две иконы, и тем закрылись пробитые в бытии бреши. В дни, когда клокотала гроза, Митя накрепко сидел в комнате, творя аскезу. По идее, можно было бросить пить, чтобы утереть смерти нос, но на это пока не хватало ресурсов. Митя осунулся, на лице проступила мудрость.

Был четверг. То есть почти уже пятница, но все еще четверг. Митя выглянул в окно, ища спасения от духоты, создаваемой батареями, которые традиционно жарят именно в конце апреля, готовя человечество к летнему аду. Вверху были облака, плоские и сплошные. А внизу стояла та самая женщина, в платке и пальто, но вместо угги на ней были шлепки на босу ногу. На ногу же, не на копыто, успокоил себя Митя и вылез по трусы, крича:

– Эй ты! Стой!

Женщина стояла.

– Ты какого черта сказала, что я умру?! Гадина старая!

Гадина молчала.

Митя налился энергией и еще больше высунулся, демонстрируя опасный кулак. Потерял равновесие и полетел вниз. На рыбку. Его приняли кусты, в основном сирени, и он только лишь ободрался, перепугался. Ладно этаж второй, а если бы девятый! Женщина во время полета Мити улепетнула. И оставалось надеяться, что смерть удовлетворится этой репетицией, не захочет большего. Потому что умирать весной досадно. Весной надо жить одухотворенно, воздушно, переливчато. А умирать когда-нибудь потом. Лучше совсем не, но это как повезет. Мы сами превращаем предсказания в пророчества. Своим вот мозгом. Не нужно быть фаталистами, нужно смелей идти вперед, не зная заранее судьбы. И Митя, воздев трусы до солнечного сплетения, решительно позвонил в домофон.

Эми Джонсон

Наживка

- Зачем тебе нож? - спросил бомж.

Он был стрёмный. Грязный, уродливый, почти беззубый. И вонял.

- Это «Бёкер», - сказал я спокойно.

В ответ послышалось тупое мычание. Видимо, до него не дошло.

- Не нож, а классная вещь, - объяснил я. - Немецкая. Стоит чёртову уйму.

На самом деле я понятия не имел, как правильно читается с немецкого название фирмы, выведенное на толстом лезвии складного ножа. Недавно его нашёл. Может это «Бёкер», а может и «Бекер», или вообще - «Бокер». Но какая разница? Ведь это просто…

- Штука, которой мы откроем эту сраную упаковку, - я вырвал из рук бомжа увесистый кусок пармезана, надёжно запрятанный в пластик.

Надежды на то, что он сам с этим справится не было никакой.

- Всё же, откуда у тебя столько жрачки? Выглядит неплохо, - осторожно заметил я, расправившись с упаковкой сыра.

Высвободившийся из прозрачного плена пармезан на некоторое время затмил своим запахом вонь моего соседа по подвалу. Я не стал резать сыр, просто поломал его на несколько кусочков и уложил на картонку, уложенную поверх сидушки ржавого табурета. Ещё два подобных «трона» находились под нашими с бомжом задницами — по разные стороны импровизированного стола.

На улице шпарил весенний ливень. С градом, снегом и, кажется, стоячими носками. Не очень аппетитно. Ненавижу вонь, обожаю воду. Воду любят и черви. Они полезли из земли, как зомбаки из могил. Шарились по асфальтовым дорожкам, суицидальные твари.

Ненавижу червей. Наступишь ботинком, а ощущение, будто голой пяткой да по этой слизи…

- Откуда? - повторил я, показывая на другие деликатесы, разложенные на табурете.

Тут и вяленая рыбка, и булочки для хотдогов, и разные мясные нарезки. Ну и, конечно, украшение «стола» — бутылка вискаря с каким-то зелёным мужиком на этикетке.

Ещё пятнадцать минут назад мой собеседник колоться не хотел. Рассказывал бред про сброс просрочки из супермаркета. А я дурак что ли, не вижу срок годности на упаковках? И вообще, какой срок годности у вискаря? А?

Но сейчас содержимое бутылки бултыхалось где-то на уровне пояса рисованного зелёного мужика. И язык бомжа стал развязываться.

- Чудик один приносит. Уже с месяц. Место знать надо, - шёпотом выдал он, будто хоть одна душа подумает в такую погоду, в такой час сунуться в этот богом забытый подвал полурасселённого аварийного дома.

- Опять гонишь, - махнул я рукой.

- Зуб даю, - продемонстрировал гнилые остатки бомж.

- И кто это?

- Да без понятия. Просто мужик. Я знаю время и место. Но даже лица его не видел. Он приходит раз в неделю, вешает пакет и сваливает. Первый раз когда это случилось, думал, что отраву принесли. Слыхал про собачьих убийц?

- Догхантеров, что ли? - блеснул я.

- Да, этих мудантеров, ага. Думаю, ну вот и до нас добрались. Травануть, суки, решили. Я дал дружбану одному палку колбасы, тот сожрал. Я день ждал — он живой. Ну вот и поехало…

Шарахнул гром.

- Весело, - честно признался я. - История — огонь. А зачем тому мужику жрачку тебе хорошую носить, а? Может он меценат какой?

- Да мне насрать, веришь? - бомж глотнул ещё из бутылки. - На-сра… ть!

- А вдруг он хочет тебя перезагрузить, а? Вдруг это такой эксперимент? Типа, что может сделать с человеком улучшение его…

- Э, хорошь тут мозг мне сношать, - прервал бомж. - Ты кто вообще такой, а? Ты откуда мне в подвал прикатился, колобок певчий, а?!

Я обратил внимание, что он ногой подталкивает к себе половинку кирпича, валявшуюся неподалёку на засранном всяческим мусором полу. Что же, спасибо этому дому, пора к другому. Время убираться.

На улице уже не было града. Но ещё были черви. Учёные считают, что они так мигрируют. Ждут воду. Без неё — никак. Но куда можно мигрировать из земли, кроме как в землю? Бред какой-то. Я думаю, что они просто тупые ублюдки. Они запрещённые Роскомнадзором существа, ползущие на смерть. И нужно заставлять коммунальщиков собирать эти куски слизи ватными палочками с тротуаров и дорог, заталкивая обратно в землю. Нефиг!

Дождь омывал лезвие. Прости «Бёкер», даже если ты «Бокер» или «Бекер», нам придётся расстаться. Приятного плавания в судоходном канале, дружище.

Завтра нужно будет присмотреть другую рыбёшку. Я и весна — мы. Мы делаем этот мир правильным. Мы знаем, что человек может больше, чем червяк. И мы это докажем. Рано или поздно…

- Это всё? - спросила кассир.

- Да, - я затолкал пакет с продуктами в рюкзак.

- Спасибо за покупку и…

- Удачной мне рыбалки.

Дэвид Петкау

Весна пришла в воскресенье

И ведь ничего не предвещало! Я просто хотела выгулять собак. Но у вселенной были другие планы на этот весенний день, потому что лифт доехал до первого этажа и замер, не подавая признаков жизни. Не особо надеясь на результат, я ткнула кнопку вызова диспетчера. Но как только он ответил – из сумки раздалось «Дом, в котором я живууу…» и мне пришлось разговаривать, перекрикивая Масяню.

Когда диспетчер отключился – мобильник тоже замолк. Я посмотрела, кто звонил – но пропущенных не было. Да и черт с ним. Собаки тихо заскулили – физиология, как и гравитация, та еще бессердечная с… Надеюсь, дождемся мастера без эксцессов.

Снаружи к дверям лифта кто-то подошел – и мобильник заверещал опять! Кажется, его задача на сегодня была – не дать мне ни с кем поговорить.  Пока я вертела телефон, пытаясь его отключить, в дверь лифта забарабанили. Ну конечно, сей же час открою – я же тут ради собственного удовольствия сижу!

- Немедленно выключите музыку и прекратите шуметь! Я укладываю спать свою малышку! – неизвестная дама умудрилась заглушить даже орущую дурниной Масяню в моем многострадальном мобильнике. На лестнице она свою малышку укладывает что ли?

Когда лифт наконец-то распахнулся, мои псы рванули к выходу с такой скоростью, как будто собирались выбить лбами тяжеленную подъездную дверь. Я устремилась за ними, едва не сбив с ног незнакомую женщину.

Во дворе собаки занялись своими делами, а я расстроенно подумала, что телефон придется нести к мастеру, чтоб тот заставил его замолчать. К счастью, салон ремонта электроники находится на соседней улице.

- Здравствуйте еще раз! – голос раздался так неожиданно, что я подпрыгнула, - вы всегда так шумите? – рядом стояла та самая дама из подъезда.

- Я… это… телефон сломался, звук не выключается, - зажав пальцем отверстие динамика, промямлила я.

- Я приехала сюда совсем недавно. Меня зовут Марта Апрельевна Майкова. Я думаю, если вы перестанете шуметь, то мы сможем подружиться, - Марта Апрельевна (серьезно? Кого-то зовут Апрель?) вздернула курносый носик и поправила очки.

Я посмотрела на даму – ухоженная, даже симпатичная женщина в возрасте. Модная стрижка, хорошая одежда. Ссориться с соседями я не хочу, так что лучше извиниться.

- Да, я как раз несу его в ремонт. Извините за шум, - и я зашагала в сторону мастерской. Но настырная Апрельевна увязалась за мной, что-то вещая на ходу.

У пешеходного перехода наша компания остановилась и тут Апрельевна повернулась ко мне и выдала такое, что даже Масяня поперхнулась и заткнулась на минуту.

- Вы вот – чем мужа травите?

Я вытаращила глаза, кашлянула и осторожно ответила:

- А он мне ничего плохого не сделал…

- Видите! Как вы можете нести ответственность за мужа… - но мобильник снова включился. Песенка идеально подошла к ситуации.

«Дом, в котором я живу - называется дурдом!»

Я перебежала улицу, волоча собак на буксире, но попытка оторваться от Апрельевны успехом не увенчалась - несмотря на совсем не юный возраст, дама с легкостью поспевала за мной. У дверей мастерской я не выдержала и довольно нецензурно послала даму куда подальше, что её совсем не смутило.

Парень с бейджиком «Дмитрий» вытаращил глаза, когда под вопли Масяни ввалилась наша компания. Кое-как я ему объяснила в чем дело, он взял телефон – и тот тут же волшебным образом замолк.

- Знаете, подождите немного – ваш телефон сейчас в режиме обновления. Если восстановится – то порядок, а нет – я его завтра только посмотреть смогу.

Я вздохнула и подошла к витрине – помимо ремонта, здесь продавали подержанную технику. Дмитрий мне рассказывал про разные модели телефонов, когда Апрельевна внезапно подала голос:

 - У вас такие милые собачки. И телефон обновляется. Все должно обновляться, все. Вот я, Майя Апрельевна – всегда стараюсь что-то обновить.

Я насторожилась – она сначала не так представилась… А та снова понесла свой бред:

 - Вот и замуж выйти – тоже обновление. Я ведь замуж выходила, чтобы рожать и заниматься сексом, а пришлось…

- Мужа травить? – не выдержала я, - Марта Апрельевна, а вы уже уложили свою малышку?

- Вы ошиблись. Я Майя, а не Марта! – и тут она рассмеялась, звонко, по-девичьи.

Мы с Дмитрием переглянулись, я шепнула – «я её не знаю, если что», он пожал плечами.

- Вы просто ничего не поняли, - улыбнулась Марта-Майя, - вы, люди, редко видите дальше собственного носа! – она щелкнула пальцами и двери распахнулись, впуская свежий ветер. Он пах весенним дождем и первыми листочками. А мой мобильник снова ожил, но песня зазвучала другая, которой у меня вообще не было.

«Журчат ручьи,

Слепят лучи,

И тает лед, и сердце тает,

И даже пень

В апрельский день

Березкой снова стать мечтает!»

Я присмотрелась к Апрельевне – она быстро и неуловимо менялась, становясь моложе, ярче и даже выше ростом.

- Вы…. Как?

- Говорю же – все обновляется! – и снова звонкий девичий смех, в котором звучало пение вернувшихся птиц.

Майя-Марта вышла, оставив ошарашенных людей и спокойных собак. Собакам ничего объяснять и доказывать не надо – они про весну сами все знают.

- Ущипните меня! – потребовал Дмитрий.

- За-зачем?

- Может, я сплю?

- Почему вы так думаете?

- Я не пью и наркоту не принимаю – галлюцинаций у меня быть не может.

- А зачем вы мне это говорите?

- Если вы не ущипнете меня – я сплю, и мне приснилось, что сюда заходила Весна. Щипайте!

Как хочешь – я со всей дури ущипнула его за руку.

- Ай! Больно же!

- Сами просили.

- Теперь я вас ущипну, - безапелляционно заявил мой собеседник.

- Думаете, я тоже сплю? Как вариант, другого объяснения у меня нет… Ай! Осторожнее!

- Это значит… Что все правда?

- Или мы спятили, - хладнокровно констатировала я.

- С ума по одиночке сходят. Это только гриппом все вместе болеют, - процитировал Дмитрий.

Мой мобильник снова ожил – позвонила подруга.

- Ты где ходишь?! Час до тебя дозвониться не могу!

- Я в лифте застряла.

- Вызвать ремонтников?

- Не надо, я сейчас в мастерской по ремонту телефонов. И сюда пришла весна.

- Что ты несешь? Весна везде пришла – месяц уже как. А, это у тебя шутка первоапрельская, да?

- Наверное… - я сбросила звонок, - кажется, телефон в порядке, Дмитрий?

- Да, вроде… Но, если что – заходите завтра, посмотрим.

- Сколько я вам должна?

- Нисколько, - улыбнулся он.

- Спасибо. Мы пойдем…

Я шла по улице, глядя на залитые солнцем улицы и ощущая, что пришла весна. Нахально и бесцеремонно разогнав серые тучи, растопила грязные сугробы и принесла с собой свежий ветер.

Весна пришла в воскресенье.

Серджо Зио

После завершенного, перед неначавшимся

Третью неделю стояла тишина.

Холода отползли, оставив после себя пустыню. Высушенную землю,  голые деревья, ветки хрупкие, как льдинки, безжизненное пустое пространство. Снег как-то внезапно исчез. Как юная дева, получившая непристойное предложение: вспыхнул в ответ на  первые солнечные лучи, зардел,  закипятился. Быстро растаял и испарился за несколько часов.

Только земля и осталась.

Высушенная, изможденная, потрескавшаяся от скорби земля. Серое небо, натянутое сверху тентом. Деревья, как струны, соединяющие небо и землю.

Пространство между ними заполнял воздух, вытесняя все,   а всего этого, кроме деревьев да гор  и было-то  - одна пыль и труха от прошлогодней пожухлой зелени.

Даже  селенье вытеснил, даже людей, даже зверье. Ни паука не оставил, ни старой засушеной ягоды, случайно не найденной белками.

Только пыль между стволами летает, только прах. Ошметки былого. Пустые, никчемные, никому уже не нужные воспоминания. Сейчас их ветер перетрет  в своих невидимых  безжалостных ладонях  и подкинет в верх,  зло хохоча. Но так хорошо перетрет, что  в прозрачном воздухе и не заметишь, как сухим фонтаном они рванули наверх, как взвились туда, к бледным, тонким, как марля  облакам, как не долетев,  бессильно распались  словно могильный истлевший цветок в разные стороны и окончательно развеялись, на этот раз уже  бесповоротно, совершенно точно исчезнув из поля зрения.

Зима должна была перейти в весну. Давно уже все должно было бы случиться. Из одного статуса- в другой , казалось, чего проще? Что естественней? Из  этого состояния в то. Весело же, нет?

Но никто не торопился в этот раз. Все никак не могла природа собрать себя. Все никак не могла осмелиться.

Момент перехода страшен обычно.

Не страшен только для того, кто не переходил. Никогда же не знаешь, как будет дальше?  Оттого и боятся все.  Оттого и пытаются отодвинуть.

Но  законы мироздания не отодвинешь. Есть время, которое  идет независимо от тебя.  Даже когда спишь. Даже когда   не думаешь о нем. Даже когда пытаешься переписать  страницу, или целую жизнь — не важно.

Время идет, день меняет ночь. Солнце-стражник  на небе меняет стражника-луну. Даже когда их нет...  да всегда они есть. Там, за этими облаками, толщиной с марлю, из  тонких,  неровных, перетертых нитей, обветшавших от старости, от зимы, от холода и от тоски.

Весна должна была  быть уже с месяц назад.

Но что-то стопорнуло в природе. Весь март простоял таким. Сухим и   достаточно прохладным.

Время от времени это случалось, ничего страшного в этом не видели ни экологи, ни люди несведущие.

Животным  хватало еды,  деревья -  могли зависнуть между  сном и жизнью, мелкие растения еще  и не вылупились,  крупным  после зимы   все было нипочем. Но это — если недолго.

Любое короткое испытание — всего лишь тренировка. Из него выйдешь только сильнее . Только  увереннее в силах, только   наглее, потому что знаешь уже на что способен.

Длинная беда — плохая беда. Она  выкручивает жилы,  потихоньку, медленно, так, что ты и сам не замечаешь. Хватает тебя костлявой холодной рукой, царапает изнутри.   Нащупывает вслепую кишки-  накручивает их на запястье — оборот, другой, сжимает так, что последние соки  просачиваются сквозь  тощие  пальцы с неровными  буграми суставов,  и начинает тянуть. По миллиметру. По миллиметру. Иссушая, лишая воли, лишая желания бороться,  истощая,  убивая саму жизнь, высасывая само дыхание.

Даже зима не такая злая.

Даже стужа   имеет совесть. Сначала укроет  снегом, потом сверху стукнет морозом.

А засуха в межсезонье — страшнее   холодов. Страшнее наводнения.

Ни капли воды уже какой день.

Ни капли надежды.

Не правильная весна. Словно не весна вовсе. Межсезонье обернулось расщелиной  во времени. Разломом в пространстве, куда свалились  вдруг все мы, выпав из  равномерного течения жизни.

Тягостное нависло над душой осознание. Ощущение, что само уже не выправится. Надо помогать.

Хруст  земли под ногами, жесче, чем обычно, потому что сухой земли.

Пощечины ветра на лице, хлеще, чем обычно, потому что сухой воздух.

Плоское небо над головой — хмурое,  унылое.

Путника не остановит ни ветер, ни  унылое молчание окружающего. Ни флегматичная тишина, ни истерично всклокоченные обрывки облаков над горами. Пока не дошел, даже  не остановился передохнуть. Только поправлял шапку, да волосы убирал, чтобы в глаза не лезли.

Дошел до места, встал на вершине. Огляделся во все стороны, поднял подбородок, шапку снял.

Взглянул на долину,  а казалось — внутрь себя взглянул.

Вдохнул всей грудью. Не выдыхая, еще вдохнул. И еще, наполняясь воздухом, сухим, сжатым, изнутри,  вбирая его в себя, словно воздушный шар, запуская    в каждую клеточку, в каждую щелочку, словно  весь внутри был полый,  или — почти полый,  и пространство это нужно было заполнить вдыхаемым воздухом. Вплотную,  без остатка, до самых отдаленных  тупиков,  изнутри — и тело, и  руки, и ноги, до кистей, до ступней, до самых до кончиков ногтей.

Вздрогнуло пространство. Воздух словно ожил. Встрепенулся, понял, что  От него отбирают естество . Часть естества.  Проснулось, разбужено,   завибрировало. Смотрит -  нет, не отняли — просто    отделили часть .

Вдохнула, выдохнула природа, успокоившись. Видит -   с добром пришел человек. С вопросом. И за советом. В попытке разобраться, понять, что случилось.

А как разобраться, если   не постараться стать единым целым и не попытаться почувствовать? Самый короткий путь. Не так?

Стоит  путник. То ли человек еще,  то ли уже воздух,  частичка природы внутри, обернутая   оболочкой снаружи.

Руки развел в стороны, голову запрокинул, глаза закрыл. Дыхание глубокое, ровное,  переливается изнутри — наружу. Из огромного   мира вокруг — в маленький  аккуратный сосуд. Туда-сюда, туда-сюда, вымывая изнутри  боли, несчастья,  беды, грязные следы, оставленные чужими,  ненужные уже,  отслужившие свое предметы. И мысли.

Мысли не вымывает, конечно. Мысли упорядочивает.

Когда ты одно-единое с пространством можно даже не разговаривать.  И без слов все ясно.

Можно расслабиться и не тратить время на слова, на предложения, на  смешные попытки понравиться, корректно сформулировать,  завернуть в правильные упаковки.

Пространство дышит  гармонией. Если к нему -  жестоко, оно ответит ударом. Вы же одно. Или ты думаешь, что  дернув канат, за край которого держишься, не получишь назад вернувшуюся волну?

Путник  словно исчез. Хотя вот  же он, стоит на горе, соединившись в с миром, прислушавшись к себе,  к  чувству,  к ощущению. К желаниям, молчащим в груди,   к вопросам, возникающим в сознании.  Одним целым себя чувствует, одним  и тем же, малой каплей — в огромном океане. А так же и есть: и внутри воздух, и снаружи, крошечная тонкая оболочка только и разделяет два мира.

Прислушивается  к пульсации сердца,  старается почувствовать ответы на вопросы.

Стоит недвижимо, на самой горе. Руки раскинул в стороны, голову запрокинул, ресницы сомкнул, губы расслабил. Словно   не здесь.

А он — здесь.

Вдох-выдох. Вдох-выдох. Тихо, глубоко. Нежно, почти не слышно.

Вдох-выдох. Вдох-выдох.

Дрогнули ресницы, углы губ дрогнули.

Он вдруг понял все. Сердцем понял.

Весне нужно время.

Ей — рано.  Ей некуда еще приходить.

Вокруг — слишком  колюче. Слишком жестоко и слишком  активно.

А в противовес, порой, наоборот, слишком мягко,  слишком  елейно и слишком  сладко.

В колебании между этими крайностями  люди заигрались...заметались, испоганили много хорошего, разрушили  бесценное,  разбазарили уникальное. Даже не понимая, где что. Не отделяя истинное от   искусственного, естественное от нарочитого. Погнались за ярким, звонким, громким, как малые дети, ей богу.  Вцепились  в ритуалы, напридумывали себе  регалий. Меряться стали.

Пространство усмехнулось грустно. Путник понимал, о чем. Весна понимала, что он понимает. Без слов, без  единого движения.

Утих  ветер.  Взаимопонимание - великая вещь. Если есть хоть кто-то кто с тобой на одной волне, уже  шанс, что   мысль не потеряется. Что найдется  и еще кто-то, кто  думает также.

Слишком заигрались.

В голосе весны — ни сожаления, ни обиды. Нет у природы ни обид, ни сожалений, только констатация факта.

Природа вздрогнула и замерла - ну и пусть играют.

Пауза повисла вокруг горы. Человек так и не шевелился.  Ветер словно застопорился, облака вздыбылись, как  выгнувшие спины  коты.

Что же будет?- бьется человеческое сердце,  круги расходятся по воздуху от его ударов, словно по воде, ровными, бесконечными, тающими за горизонтом линиями.

Что ни будь да будет, -  бежит назад к нему по этим волнам  невидимая мысль. Главное, чтобы заигравшиеся дети не разломали игрушки. И дом не подожгли.

Вдох-выдох. Вдох-выдох.

То ли человек, то ли  призрак на горе.   То ли молится, то ли спит. То ли на земле, то ли между мирами.

А вокруг него — живое. Все живое, хоть и молчаливое.

Долго стоял путник   под облаками. Долго билось сердце в такт  песне ветра. Никто не помешал их разговору. Ни птицы не пели, ни ростки не пробивались сквозь иссушенную землю. Воздух   врывался в его грудь, бился по венам,  пульсировал на висках,  и, пометавшись   вылетал на волю,   расплескивался над долиной,   разлетался  к горным склонам.

Заполнялось сердце путника чистой правдой, а воздух над долиной — пониманием и  ответственностью за свои поступки.

Чуть-чуть потеплело к вечеру.  Притих буран, небо просветлело.

Природа смягчилась, человек-   преобразился. Словно спокойней стал и чище. Словно — выше. Словно понял что-то важное.

Дышит в такт  с мыслями.  Прислушивается к себе.

И в воздухе тоже словно  встрепенулось что-то. Словно очнулось от    задумчивости. Опомнилось, что  наказывать   можно, конечно. Но, наказывая, очень легко потерять то, что любишь. И самому потеряться.

Где-то вдали чирикнули птицы.

Человек  услышал, как сквозь пелену, не поверил себе.

Послышалось?

Вновь чирикнулось.  Еле-еле,   но звонко и задорно. Хоть и коротко, зато — радостно.

Человек  улыбнулся вдруг — самому себе  и тому, что вокруг: небу, воздуху, птицам этим невидимым, щебечущим вдалеке,  солнцу спрятавшемуся, облакам  нахохлившимся, не успевшим расправить морщины над хмурым лбом.

Вздохнул еще раз,  и еще. И еще. Вбирая воздух в легкие, словно весь этот мир  в себя, внутрь. Много,  щедро, сколько поместится,  во все щели между  тканями, между клетками, между сосудами и нервами, между мыслями, между  сном и явью — до кончиков ногтей изнутри.

Вдох-выдох.

Вдох-выдох.

Вдох-выдох.

Открыл глаза и  легкой, летящей походкой, почти не слышной, почти не касающейся  земли и камней под ногами, поспешил домой, в долину.

А ночью на иссушенную землю упал первый за всю весну дождь, чтобы к утру,  еще не успев опомниться от его наглых, щедрых капель из вчерашних иссушенных трещин показались первые зеленые ростки.