Литературный портал Литкульт

Право голосовать за работы имеют все зарегистрированные пользователи уровня 1 и выше (имеющие аккаунт на сайте до момента начала литературной дуэли и оставившие хотя бы 6 записей на сайте).

Голосование проходит по классической для ЛитКульта системе: необходимо распределить участников битвы по местам. Лучший стих - первое место... худший (по вашему мнению) - четвёртое место.

В целях сохранения анонимности голосования, просим в комментариях оставлять только критику/мнение конкретно по текстам, не обозначая свой рейтинг.

Флуд и мат будут удаляться администрацией литературного портала «ЛитКульт».

Задание: Параллельный город.
Весной по городу ходят двойники его жителей — но только на один день. Никто не знает, кто настоящий. Герой сталкивается с «своим двойником» и осознаёт, что его жизнь могла сложиться совсем иначе. Рассказ о выборе, идентичности и маленьких катастрофах

Максимальный размер текста: 10000 знаков без пробелов.

Голосование продлится до 23 апреля.

Джордан Бэлфи

Майор Стяг на краю ойкумены

Улицы тянулись, словно руки кубического организма, словно взяли Пикассо, стали его толкать, потом подняли и трусили, пока из головы его не высыпались дома, тротуары и фонарные столбы. А потом все это ожило, засвербело, закипело, и всем казалось, что так и было.

Майор Стяг посмотрел по сторонам. Геометрия взгляда совмещена с реальностью по умолчанию. А если Засада? Если вдруг кто-то просто возьмет и немного изменит законы физики, персонально для тебя? Что, если Розеншварц уже расставил свои сети?

Он пришел в «Щай» За столами толкались словами. Чайники были что паровозы – надутые, эгоистические. О Бенан и Маркс поставили перед собой огромный поднос с плюшками и спорили о политической силе междометия в применении к политике Либермана.

- Вам зеленого или черного? – спросил О Бенан.

- Любого.

Маркс наминал говорящую кукурузу. Каждое слово отлетало семечком и падало на стол. О Бенан ел с такой жадностью, что, казалось, он вполне мог откусить самому себе руку.

- Есть ли маркеры нарушения реальности? – спросил Майор.

- Знаете, вне зависимости от погон, - ответил Маркс все тем же сельскохозяйственным тоном, - или вы ждете засады?

- Здесь есть засада?

- Засада – везде, - подал голос с соседнего стола ветшающий бухарик.

- Так вот, - продолжил Маркс, - знающий всегда в курсе, что стоячая медитация позволяет уменьшить громкость мозга и сообщить: засада там-то и там-то. Но главное, не произносить его имя всуе.

Майор Стяг вынул блокнот и стучал двумя пальцами по столу.

- Ну, ну, приятель. Ведь речь идет о Розеншварце. Говорите, что знаете….

Маркс стал синеть весьма даже натурально. Бывает же, особенно в таких заведениях какие-нибудь фонарики на потолке – так те да, могу давать такой эффект. Да, но синева синеве – розно. О Бенан же вдруг начал желтеть.

- Думаете, это нарушение ткани реальности? – вдруг спросил кто-то.

Он выскочил – будто его взяли, зарядили, нажали на спуск и выплюнули в страшный полет. Таксист напоминал пленника вечной мерзлоты. На небе дулось, ярилось, шевелило белыми волосами туманов, колебало, шатало, кошмарило. Казалось, это не небо, а порабощенный тазик внешнего купола, прежде синий. Что с ним стало? Он побелел, надулся, предвещая апокалипсис.

- Здесь можно курить? – спросил Майор Стяг.

- Нет. Но у меня есть нюхательные карты.

- Это как?

- В них не играют. Нужно представить себя Путешественником. Каждая карта хранит в себе лицо того места, о котором она повествуете. С одной стороны, вы лишь смотрите на них, но с другой, ветер иных измерений щекочет вам ноздри.

Стяг взял карты и перетасовал их. Перед ним были лица морей и озер, меха бесконечных лесов, геометрические фигуры городов.

Небо, превратившись в единый пузырь, вдруг лопнуло: произошли роды. Солнце, выскочив, напоминало молодого жеребенка, лучистого и волосатого.

Таксист надел темные очки

- Вы ясно что-то знаете о Розеншварце, - проговорил Стяг.

- То-то и оно. И, куда бы вы ни смотрели, никакая даль не может претендовать на истинность. Какова вероятность того, что земля может оказаться не такой уж и круглой. Говорят, всего два процента. Но в эти два процента зачастую помещается больше, чем в сосуд для фрактального построения душ на заре.

- На заре, - пробормотал Майор.

Одна из карт схватила его за глаза. Считается, что не существует лучей из глаз. Человек волен кормить ширь мышления сахаром и солью.

Он начал сопротивляться слишком поздно. Он вынул пистолет, чернота которого достигала 0.16 чэ на грамм ШВС. Да, это был действительно, очень черный пистолет, но карта уже открыла свой зев. Он обреченно посмотрел на таксиста. Тот ухмылялся.

Попасться так за зря! Да. Это была одна из засад. Майор растворялся прямо в воздухе.

Некоторое время он лежал без движения.  Открыв глаз, он понял, что пространство, с одной стороны, напоминает блин, как если бы вся земля была плоскостью. Статуи, по сути, стояли друг от друга далеко, но мере удаление перспективы, возникало ощущение леса, что, конечно, было ложью. Это был город статуй.

- Покури, - вдруг предложила ему ближайшая статуя.

Он встал и почесал голову. Статуя была обморочно-выразительна. Возможно, существо из мифа, что сгенерировался сам по себе под воздействием перверсии.

Майор закурил. Табак внушал оптимизм. В нем была сила. Сигареты назывались «Стул и скамейка».

- Где Розеншварц? – спросил он.

- Там, - статуя вдруг подняла руку и указала своим пальем в даль.

Майор Стяг двигался вне фазы. Его мысль напоминала недоваренное яйцо. Он бродил, шатался. Он был умирающим футбольным мячом. Каждая из статуй знала что-то свое.

Здесь не было ни дня, ни ночи.

Здесь не было ничего.

Наконец, он нашел самого себя и поднял голову. Высота собственной каменной копии была не менее четырех метров.

- И ты, - сказал Стяг.

- Счастье, - гулко ответила ему статуя, - радость, весна, ромашка. Пастушья сумка. Север. Юг. Кора дуба!

- Эй, - Стяг потрогал каменную руку, и та вздрогнула, - ты кто?

- Ты меня не узнаешь, - тут статуя наклонила голову, - я – это ты. И, прежде всего, я, хотя и размер не имеет значения. Держи.

Оно протянуло ему банку пива. Пиво то называлось «Болтика».

Стяг сидел, прислонившись к каменной ноге. Он смотрел в точку. Точка эта была везде, в какую сторону не посмотри. Анабиотическая даль не давала шансов на продолжение жизни, но не было и смерти.

- Видишь, - вдруг сказала статуя, - я прибарахлён.

- Это пиво не может существовать, - ответил Майор, - но это единственное, что может радовать меня в данный момент.

- Пивом нас одарят и глупцы. Не заботься о шелухе вещей. Любой может познать их, если убьет себе нежелание их приобретать. Играем в Го.

Оно вдруг ожило, зашаталось, изучая ложное тепло. Это был другой Стяг, и камень его имел удивительные способности быть твердым и одновременно гибким. Игра лишь констатировал ненужность всего, что могло существовать и не существовать.

- Если бы я был свинском, я бы задал тебе загадки, - сказал каменный майор, - но, возможно, я уже не помню самого главного. Я знаю одно:  я – это ты, но я – это более я, хотя ты – это более ты. Скажи главное. Мне кажется, подножье несуществования уже пройдено, но нового не будет. Я должен знать. Вырастит ли новое ничего из ничего? Заговорит ли Сакральный Стакан? Станет ли собака отцом?

- Где Розеншварц? – спросил Стяг.

- Вот. Ты сказал это, и я вдруг понял это. Смерть иногда – просто подружка. Ты просто сидишь на скамейке и щелкаешь вместе с ней семечки. Вечная жизнь страшнее.

- Я освобожу тебя! – воскликнул Майор. – Клянусь! Я найду Розеншварца.

- Тогда иди. Но помню, я – это ты. Не может быть двух я. Если ты сделаешь это, останется только один из нас. Может оказаться, дорогой Я, что ты – лишь кусок, что оторвался от алгоритмического насоса. Я погиб, а ты – моё стенание. Ты хочешь победить судьбу? Тогда беги, так быстро, чтобы, обогнав земной шар, схватить самого себя за пятки.

- Плевать.

- Я дам в тебе в дорогу котомку. Ты будешь настоящим Пилигримом на Пути в Никуда

Вставая, он перевернул доску для игры, что не имело никакого значения. Шатаясь, он уходил на юг. С тем же успехом, он мог идти и на север. Он мог идти на все четыре стороны одновременно. Город статуй не имел размеров, потому что привычные величины – такие как расстояние и скорость движения, попали в засаду и были переписаны.

Иногда Майор останавливался, развязывал котомку, вынимал баночку пива и делал глоток. Иногда он слушал чей-нибудь рассказ – некоторые из статуй были особенно разговорчивы.

Его нашли следующим днем на порожках «Щая». Майор смотрел в даль. Взгляд его напоминал свежевыкрашенный забор. Перед его лицом водили рукой. Скоро приехал доктор.

 Шон Флэнери

Города снова стояли пустые. Да, так уже было. В том числе в фильмах ужасов.

«Своеобразное чувство юмора у этих рептилоидов», — подумала Юля Лисицына, шагая по Пятницкой улице города Москвы на работу. Светило яркое утреннее весеннее солнце, но на всей улице не было ни души. Мёртвая тишина давила на уши, словно вакуум. Это напоминало состояние, когда вы уже включили наушники с шумоподавлением, а музыка ещё не заиграла.

«Мне-то хорошо: я знаю, что жизнь — игра, и даже знаю чит-коды, а вот NPC-болванчиков жаль. Сидят дома, выйти боятся», — продолжала свои размышления Юля.

Юлии было двадцать пять. Стройная, острая на язык, довольно амбициозная, она увлекалась тендерами в известной инвестиционной компании.

«Вы никогда не уедете из этого города. Я вижу вашу могилу и надгробие...» — Юлии вспомнились слова из старинного фильма «Город Зеро»: интересно, откуда авторы берут свои странные, опережающие время идеи?

Шёл далёкий 2020 год. В мире свирепствовала чумка.

Юлия остановилась и сделала несколько фото на iPhone последней модели, чтобы порадовать своего краша. Его звали Роман, а Юля называла его: «Мой Ро». Она отправила ему несколько фото пустынных улиц, от которых веяло ужасом и холодом, несмотря на начинающее пригревать весеннее солнце.

Уведомление пришло, когда Роман уже был в лесу. Так местные называли огромный парк на районе. Вместе с другом они вышли на очередную ежедневную прогулку. Они любили свежий воздух, опасности и приключения. В парке никого не было, а опасность состояла в том, что в любой момент можно было нарваться на патруль. Тогда и штраф огромный и... В общем, лучше не думать.

Они вышли на большую поляну, но, несмотря на чрезвычайную внимательность и умение быстро прятаться, в этот раз им не повезло. С другой стороны на поляну навстречу по тропинке шла небольшая колонна любителей запрещённых гуляний. Колонну возглавлял высокий полицейский, за ним следовали несколько пар недобропорядочных граждан-нарушителей режима, и замыкал колонну — офицер полиции. Колонна проследовала мимо друзей, но, когда они только поровнялись, по улыбке первого полицейского Роман понял, что задержание будет производить замыкающий.

Замыкающий офицер так же, как и первый полицейский, загадочно улыбался и вежливо попросил документы, после чего сверился на iPad с какой-то информацией, задал несколько наводящих вопросов, типа: «А чего это мы прогуливаемся, известно ли об ограничениях и домашнем режиме?», после чего пожелал «доброго пути». Как это так? Просто Роман ежедневно просиживал в инете до четырёх утра и готовил свою речь для таких встреч, исходя из конкретной обстановки в городе.

История с Юлей также закончилась позитивно, поскольку, несмотря на ежедневные поездки на метро на работу, она так и не заболела чумкой. Как это назвали? «Эффект кассирши „Пятёрочки“»?

Но они так и не уехали из этого города. Слова оказались пророческими.

Город затягивает. Сейчас Юлия проживает в модном жилом комплексе. Она купила квартиру у некогда известной певицы, кажется, Лоры Дониной, которая, в свою очередь, прославилась на всю страну отнюдь не своим вокалом.

Когда сделка дала трещину, Юле пришлось жёстко расставить все точки по местам.

— Вы, милочка, рынок вторички обездолили, — спокойно сказала она. — В суде встретимся.

— Ага, — огрызнулась Лора.

Это город, здесь так бывает.

Но сейчас я расскажу о другом городе. В Нью-Йорке по улице Bleecker Street в Гринвич-Виллидж шла Julia Fox, словно это была улица Пятницкая в Москве с её львами и модерном. Её родители эмигрировали из Москвы в кризисном 1998 году, и Julia родилась в Америке. Хотя дома вся семья всё ещё разговаривала на русском языке.

Julia была красивой, дерзкой и нацеленной только на рост. Ей уже стукнуло двадцать пять, но выглядела она на девятнадцать — свежо, собранно и намеренно одиноко. Романы она пока не заводила, предпочитая им вертикальный путь.

А при чём здесь Нью-Йорк, спросите вы? Дело в том, что когда-то мы с Америкой были одной страной. Существуют такие древние географические карты, ещё без пролива. Некоторые альтернативщики полагают, что до сих пор так оно и есть. А поскольку земля плоская, то сверху находимся мы, а под нами — альтернативная версия нас — Америка. И сейчас я вам покажу, насколько похожи Москва и Нью-Йорк. Надеюсь, хотя бы то, что земля плоская, не вызывает у вас сомнений?

Нью-Йорк впивается в облака бетонными каньонами Манхэттена, где небоскрёбы выпендриваются, как сталинские высотки после курса фитнеса в Москва-Сити. Мегаполис Нью-Йорк в целом живёт в режиме «амбиции + кофе + хаос», где дождь льёт ниоткуда, курьеры на электросамокатах также пугают пешеходов, а каждый уголок шепчет: «Добро пожаловать в московский цирк под небом небоскрёбов — билеты не возвращаем!»

Итак, по улице Bleecker Street в Гринвич-Виллидж следовала на работу в известную инвестиционную компанию Julia Fox. Кофе в бумажном стаканчике, наушники с подкастом про волатильность и хеджирование рисков. Улица была заполнена людьми, как и подобает в час пик, но Julia почему-то вдруг вспомнила тот день, когда улица была пуста. Это было в далёком 2020 году. От этого воспоминания у неё пробежали мурашки по коже, и было от чего. Тогда ей очень ясно увиделось, что по совершенно пустой улице навстречу ей шла... Она сама!

Да, да. Она увидела себя в лучах весеннего солнца, идущей себе навстречу. Видение продолжалось несколько секунд, после чего образ второй Юлии растворился, как мираж в пустыне, оставив лишь очень яркие, но весьма жуткие воспоминания.

Воспоминание о 2020-м не отпускало. Но сегодня, в тот самый апрельский день, когда город будто вдохнул после долгой зимы, слухи подтвердились. В соцсетях, в подкастах, в шёпоте у кофейных автоматов: говорят, раз в году, в день весеннего равноденствия, воздух становится тоньше. И параллельные версии жителей просачиваются в реальность. На один день. Потом всё возвращается на круги своя. Никто не знает, кто настоящий. Да и разве это важно, когда метро тарахтит, биржа лихорадит, а жизнь требует решений здесь и сейчас?

И вдруг она заметила её. Ту, что стояла у старой букинистической витрины, прислонившись плечом к стеклу, словно ждала именно этого перекрёстка и этого часа. В пальто цвета мокрого асфальта, с такой же кожаной сумкой через плечо, но в глазах — не нью-йоркская собранность, а та самая, московская, чуть усталая ирония. Юля Лисицына. Та, что осталась.

Они замерли. Шум такси, отдалённая сирена, запах жареных орехов и выхлопов — всё отступило, уступив место вакууму, знакомому до мурашек. Тот самый вакуум пустой Пятницкой. Двойник сделал шаг навстречу. Не призрак. Тёплая, дышащая, с мелкой родинкой у левого виска, которую Julia давно свела лазером ради безупречной страницы в социальных сетях, а эта — оставила как отметину настоящего.

— Ты не заболела тогда, — сказала Julia.

— А ты уехала, — ответила Юля. — Или я осталась. Граница всегда была тоньше пролива.

Голоса совпали до вибрации в грудной клетке.

Они пошли параллельно, как два состава на смежных ветках, иногда пересекаясь взглядом, иногда отворачиваясь к витринам. Юля рассказывала про Лору Донину, про суды, про ту самую квартиру в модном комплексе, про тендеры, где побеждает не лучший, а тот, кто знает, какие документы подложить в последний день. А потом, чуть тише, про Романа.

— Он не стал «тем самым». Он стал единственным, — сказала Юля, и в голосе не было ни пафоса, ни сентиментальности. Только факт, как печать в паспорте. — В самый разгар чумки, когда всё рушилось, он просто остался. Не в переписках, не в обещаниях. В реальности. Готовил пасту из того, что было в шкафу, смеялся над моей паникой, держал за руку, когда мир сжимался до размеров одного балкона. Мы не стали идеальной парой из фильма. Мы стали выжившими. И этого хватило, чтобы построить всё остальное.

Julia слушала и чувствовала, как внутри шевелится та самая маленькая катастрофа. В её Нью-Йорке не было Романа. Там, в параллельной ветке 2020-го, по пустой Бликер-стрит навстречу ей шла не мечта, а призрак — её точная копия, растворившаяся в мареве, как мираж. Там стены в Квинсе помнили только её ночные паники и тишину, которую не мог заполнить ни один подкаст про риски. Здесь, в отражении этой весны, Роман был не «упущенным шансом», а якорем. Он принадлежал той Юле, что осталась. А Джулия всегда была гостьей в чужой истории, которая вовремя не нажала «сохранить».

— Знаешь, что самое странное? — спросила Юля, останавливаясь у перекрёстка, где светофор мигал жёлтым, не решаясь переключиться. — Я всегда думала, что если бы уехала, стала бы свободнее. А ты, видимо, думала, что если бы осталась, стала бы собой.

— Мы обе ошиблись, — тихо ответила Julia. — И обе правы.

Маленькие катастрофы не случаются с грохотом. Они копятся в тишине. Незакрытый гештальт. Пропущенный звонок. Выбор кофейни в 2019-м. «Давай не сейчас». «Потом разберёмся». А потом город разбирает за нас.

Солнце клонилось к западу, окрашивая бетонные каньоны в тёплый янтарь. День таял. Двойники начинали мерцать на периферии зрения. Люди вокруг уже свыклись с феноменом: какая-то девушка плакала, увидев себя в свадебном платье, которого никогда не надевала, кто-то смеялся, наблюдая, как его альтер-эго садится не в тот поезд, выбирая другую станцию, другую работу, другую жизнь. Никто не знал, кто настоящий. Может, настоящие — как раз те, что исчезают первыми.

Юля и Julia стояли лицом к лицу. В этот момент мегаполис будто сжался до размеров одной улицы, одного перекрёстка, одной весны. Две ветки одного алгоритма. Две заявки на участие в тендере под названием «Судьба».

— Если бы я знала тогда, в двадцатом… — начала Юля.

— Не могла бы знать, — перебила Julia. — Иначе это был бы не выбор. А сценарий. Мы играли по правилам города.

Она протянула руку. Не для прощания. Для касания. Кончики пальцев встретились. Тепло. Реальность. Не глитч. Не ошибка матрицы. Просто кожа. Просто кровь. Просто два пути, на миг переплетённых в одном узле.

И тут же — ветер подул с реки, сбивая кепку с курьера на электросамокате, заглушая звук сирены, размывая контуры. Julia Fox стала прозрачной, как утренний туман над Москва-рекой. Последний взгляд — не грустный, не завистливый. Признательный. Спокойный.

— Он ждёт тебя дома, — прошептала она. — Не опаздывай.

И растаяла.

Юля моргнула. Гринвич-Виллидж, бетонные фасады, неоновые вывески — всё дрогнуло, пошло рябью, будто экран старого телевизора. Запах жареных орехов и океанской соли сменился влажным весенним асфальтом, выхлопами и далёким гудком трамвая. Шум такси перешёл в привычный, гулкий московский поток. Она стояла не на Бликер-стрит. Она стояла на Пятницкой. Возвращалась из параллели обратно.

Телефон в кармане завибрировал. На экране мигало сообщение: «Мой Ро: Закажи пиццу, я уже выхожу. Люблю».

Никаких чит-кодов. Никаких NPC-болванчиков. Только она. Только этот день. Только этот город — московский, единственный, настоящий.

Параллельный город всегда даёт выбор. Но жить приходится в одном. И сегодня настоящим оказался тот, где бетон помнит твои шаги, где чумка не разлучила, а сплотила, где Ро ждёт не в архивах переписок, а в дверях подъезда. Город затягивает не чтобы поглотить. Он затягивает, чтобы оставить. И Юля наконец поняла: это не ловушка. Это дом.

И сегодня, в эту весну, она выбрала тот, где её ждут.

Том Омер

Золотой браслет

«15 марта.

На часах три утра. Сегодня тот самый день. Подумать только… Случайная встреча пять лет назад у могилы родителей.

Я узнал тогда, что они приходят в наш мир. Или в “реальность” — как они это называют. Никто не должен был узнать. Но мне хоть в чём-то повезло.

Весь год я искал “вход” и, кажется, нашёл. В этом баре один единственный круглосуточный день работы — 15 марта.

Да, я сплоховал, не проследил за ним в прошлый раз. Но он шёл туда. Точно в ту сторону.

Мы договорились в прошлом году, что встретимся у меня, я покажу ему свой быт, свою квартиру. Надеюсь, он ничего не заподозрит.

Я убрался, как мог, отправил Катю на неделю к маме. Если всё получится, я её больше не увижу. И слава Богу.

Я волнуюсь.

Вдруг он сменил причёску, или сломал руку? Вдруг мы стали отличаться ещё больше, ещё сильнее? Ещё хуже, если за год он растерял всё, что у него было. А с ним... Со мной такое может случиться.

Я готовился.

Бросил курить, ходил в зал, свёл тату на руке, сделал такую же стрижку, как у него, стоматолог влетел мне в копеечку. Но если я смогу, то все долги будут на нём.

До окончания школы наши воспоминания одинаковые. Но потом… Я скрупулёзно выписал всё, что он мне рассказывал все эти годы.

Он выбрал тот же вуз, окончил его. Не то, что я, раздолбай — вылетел после первой же сессии. Весь год я слушал лекции. Не знаю, поможет ли мне это.

Его бизнес — сеть кофеен. Я выучил названия всех сортов кофе. Я ненавижу запах зёрен, но ради его жизни я готов полюбить и это. Не то, о чём я мечтал, конечно, но, увидев его довольную рожу, я понял, что мне может это понравиться.

У него двое детей — девочка и мальчик. Не могу себе представить, как это быть отцом. Но, если посмотреть на это под другим углом, это и мои дети тоже.

Вчера я купил препарат. Дорогой, чистый. Растворяется без следа. Его ищут трое суток, если вообще ищут. К тому времени я уже буду в его доме, в его постели. В его жизни.

Он придёт в два. Я поставлю чай. И мы поговорим о том, как прекрасно быть мной. Какая ирония. Он не должен ничего заподозрить.»

Он пришёл вовремя. Я стоял около входной двери и смотрел в глазок — подъездная дверь хлопнула. Тяжёлые, уверенные шаги на лестнице.

«Запомнить: он не шаркает, у него нет одышки. Чёрт, это сложнее, чем кажется».

Я открыл дверь до звонка. Не надо, чтобы соседи видели нас вместе.

— Привет, — сказал он и протянул руку.

В груди бешено застучало. Я незаметно вытер потную ладонь о штанину и ответил на рукопожатие.

Мы похожи. Конечно, мы похожи. Та же линия скул, те же глаза, тот же изгиб бровей. Но у него спина прямая, плечи расправлены, а на руке — золотые часы, которые я не смогу купить, даже если буду работать до ста лет.

Он улыбнулся легко и доброжелательно. Как человек, который может себе позволить быть добрым, потому что у него всё есть.

— Заходи, — сказал я и сделал шаг назад, впуская вместе с ним прохладу подъезда.

Он вошёл, огляделся. Он всё ещё улыбался, но глаза уже рассматривали мой дешёвый ламинат, продавленный диван, выгоревшие обои.

Я знал, о чём он думает: Бедно. Тесно. Как он здесь живёт?

— Чай? — спросил я.

— Давай.

Я пошёл на кухню. Руки в карманах, чтобы он не увидел, как они тряслись.

Страх. От того, что он здесь, в моей квартире, в моей жизни. И через час его не станет.

Препарат лежал в шкафчике, завёрнутый в салфетку. Я достал две кружки. Та, что с трещиной — ему. В обе насыпал заварку. У него не должно быть сомнений, что мы пьём одинаковый чай. Мы одинаковые. Почти.

Я слышал, как он ходит по комнате. Остановился у полки с книгами. Я представил, как он их разглядывает. Дешёвые детективы, пара старых учебников, которые я так и не дочитал. У него дома, наверное, стеллажи от пола до потолка. Классика в коже. Книги, которые читают, чтобы показать, что читают. Я бы потратил деньги не так. Купил бы лодку, рыбачил. Или мотоцикл.

Я застыл на месте, представив себе ночную дорогу, а подо мной железного ревущего коня.

«Хватит мечтать. Пора.»

Я выдохнул. Засыпал порошок. Он растворился сразу, без следа. Размешал ложечкой, поставил кружку на поднос. Руки всё ещё тряслись. Я натянул на лицо подобие улыбки и вошёл в комнату.

Он аккуратно складывал плед на диване, будто он здесь хозяин.

— Катя уехала, — сказал я, видя, как он морщится от поднявшейся в воздух пыли. — Убираться некому.

— Не переживай, — он отложил сложенный плед и отмахнулся от моих слов, словно от пищащего комара. — Ничего страшного. Я знаю, как бывает: жене тяжело поддерживать быт, а для меня это не проблема.

Мои скулы дёрнулись, в голове пронеслось: «Каблук». Такое мне не по нраву. Я поставил поднос на прожжённый сигаретами столик и сел на диван. Пружины подо мной заскрипели.

Он остановился у окна, посмотрел во двор.

— А деревья, что сажала бабуля, вырубили? Обидно. — Он качнул головой. — Я-то в этом районе почти не бываю. После смерти бабушки я продал эту квартиру и вложил деньги в строительство загородного дома. Не мог долго тут находиться. Казалось, что постоянно слышу её голос: «Тимуша, обед готов». А тебе как здесь живётся?

Я пожал плечами, но он не увидел этого жеста, продолжал пялиться в окно. Будто меня и не существовало.

— Нормально, — буркнул я. — Садись, — я указал на продавленное кресло с подлокотниками, разорванными кошачьими когтями.

Он сел, подтянув брюки на коленях. Манерно. И где он такому научился? Он погладил ладонью подлокотник и вытянул нитку из ткани обивки.

— Мурка пережила бабулю?

— Не знаю. — Я подвинул ему кружку с трещиной. — Я отдал её в приют.

Он еле слышно цокнул языком и взял свою кружку.

Я смотрел, как он подносит её к губам. Как делает первый глоток.

— Крепкий, — сказал он, поморщившись. — Я сейчас больше люблю зелёный.

«Я это учту.»

Он отставил чай, не допив. Я почувствовал, как внутри всё сжимается.

— Странно здесь быть, — сказал он. — В этой реальности. До открытия «входа», я иногда думал, как бы всё сложилось, если бы я…

— Если бы ты был мной?

Он неуверенно кивнул и посмотрел прямо мне в глаза. И я увидел то, от чего мне захотелось его придушить прямо сейчас — благодарность. За то, что я — это он, только неудачная версия, что я — доказательство того, что он сделал правильный выбор.

— Ты не жалеешь? — спросил он.

— О чём?

— Ну… — он обвёл рукой комнату. — Обо всём.

Я посмотрел на его руки. Ухоженные, без тату, без мозолей. Мои пальцы, если бы я не бросил институт. Если бы не взял в руки монтировку. Если бы не женился на Кате, потому что так надо было.

— Жалею, — сказал я. — Каждый день.

Он опустил глаза. Сделал ещё глоток и покрутил в руках кружку. Я видел, как движется его кадык.

— А ты? — спросил я. — Ты жалеешь?

— О чём? — удивлённо протянул он.

— О том, что ты — это я.

Он умолк и откинулся в кресле. Он не понял. Для него я — не «он». Я — другой человек. Неудачник, который однажды свернул не туда.

— Я не думал об этом, — он пожал плечами и дёрнул золотой браслет часов. — Работа, работа, работа. Детей иногда по пять дней не вижу: уезжаю — они ещё спят, приезжаю — они уже спят. С женой перекидываемся парой фраз перед сном. Ни на что не хватает сил… — Он хлопнул ладонями по коленям. — Поэтому я так ценю этот день.

Он улыбнулся, но я заметил, что он прятал за расслабленной маской: усталость, которую не смыть дорогим мылом, одиночество, которое не лечится деньгами и статусом.

Я понял, что он пришёл сюда не из любопытства и не из злорадства. Он пришёл посмотреть, как живёт человек, который не обязан всё время быть успешным. Которому можно быть неудачником.

— Тяжело, — сказал он вдруг тихо. — Знаешь, иногда я думаю: какого хрена я всё это тащу? Бизнес, ипотека, школа, кружки. Все смотрят, все ждут. А если я устал? Если я хочу…

Он замолчал. Провёл пальцами по краю кружки, которая была почти пуста.

— Если я хочу просто лечь и не вставать, — закончил он.

Я смотрел на него. На себя. На того, кто сделал всё правильно, и всё равно чувствовал себя плохо.

Препарат уже работал. Я знал — через пять-семь минут он начнёт чувствовать головокружение. Ещё через десять — отключится. А вскоре его сердце остановится.

Он зевнул, провёл ладонью по лицу.

— Извини, — сказал он. — Тяжёлая неделя.

— Ничего, — ответил я.

Он снова зевнул и посмотрел на меня мутнеющими глазами.

— Знаешь, когда я сюда ехал, у меня возникла одна идея… Глупо, конечно… — его глаза стали слипаться. — Мы могли бы на год… — его голова на секунду запрокинулась, но он вернул себе контроль усилием воли, — поменяться…

Его веки сомкнулись.

Я судорожно сглотнул. Открыл рот, но слова не шли. «Он что, серьёзно?»

Он медленно съехал на спинке кресла, уткнулся подбородком в ключицу, потерял сознание. Я дёрнулся на секунду — хотел его растормошить, привести в чувство.

Рука замерла около его плеча. Внутри всё моё естество рвалось вызвать скорую.

«Мы могли бы на год… поменяться.»

Мой двойник. Моя лучшая версия. Он хотел предложить мне быть им?

На год? Всего лишь на год.

Я опустился обратно на диван. Не мигающим взглядом смотрел на него, слушал его дыхание — ровное, глубокое, уходящее.

Старые часы на стене нарушали тишину. Прошло минут пятнадцать.

Я посмотрел на свои руки. Они больше не тряслись. Сделал глоток, тёплый чай упал в желудок, и прошептал:

— Года мне недостаточно.

Но он уже не слышал.

Я тихо встал, оставив его одного. Положил пустую кружку в раковину, вытер руки о полотенце. Вернулся, посмотрел на него. Он уже не дышал.

Я надел его часы. Золотой браслет был мне чуть велик, но это неважно. До бара идти двадцать минут. Успею.

 Гленн Бек

Дорог

Дорог — город, вывернутый наизнанку, не исчез — просто стал другим.
Кот сидел на подоконнике и смотрел, как вода поднимается обратно в небо — тонкие, почти невидимые водяные нити сливаются в жгуты и укладываются в грузные облака — там, где раньше было пусто, проступает Дамба Отчаяния.

Океан насытился, выровнял дыхание. Возобновилось движение машин. Дождевой поток иссяк, на тротуарах появились прохожие в длинных непромокающих плащах и с огромными разноцветными зонтами.

Но была одна странность — в потускневшем перламутре луж и заляпанных грязью витринах магазинов отражения задерживались дольше, чем следовало, и не спешили повторять движения.

— Началось, — выдохнул кот вслух.
Голос у него был негромкий, чуть сиплый, как у человека, давно не пользовавшегося словами.

Людей становилось всё больше — они медленно брели по бульвару Потерянной Надежды — почти одинаковые, как будто двойники. С разницей в жестах, в наклоне головы, в том, как реагировали на происходящее — настороженно или безучастно.

Кот прикрыл глаза.
— Седьмой круг, — пробормотал он. — Или уже восьмой?

Часы на стене вздрогнули: минутная стрелка встрепенулась и на мгновение остановилась, словно решая, в какую сторону идти. Потом она развернулась обратно — размеренно, как ни в чём не бывало.

Кот спрыгнул с подоконника, прошёлся по комнате, остановился у стола, понюхал чашку с недопитым чаем. Лизнул.
Обратиться вновь не получилось.
— Выдохлась, — сказал он. — Как обычно после потопа.

Несмотря на кажущуюся грузность, он легко запрыгнул на стол и развернул лапой смятую листовку. Буквы поплыли, распались, сложились заново: «Добровольцы — на войну вариантов».

Кот усмехнулся:
— Опоздали.
За окном послышался истеричный смех. На улице на небольшом расстоянии друг от друга стояли две женщины: одна держала в руках промокшую листовку. Обе они смотрели вверх.
— Интересно, — протянул кот. — Которая из вас вспомнит?
Он коснулся носом стекла.
В этот момент обе женщины одновременно подняли головы и посмотрели прямо на его окно. Кот замер. Одна из женщин улыбнулась. Улыбка появилась раньше, чем изменилась линия губ.

— Нашла, — сказала она.
Слов он расслышать не мог, но по победному блеску глаз всё понял.

Мир начал затягиваться в узел. 
Кот медленно отступил.
— Рано, — сказал он. — Вы всегда спешите.

Женщина продолжала сверлить взглядом окно. И в этот момент в окнах напротив он увидел силуэт человека, вышагивающего из угла в угол. Полы белого халата при каждом шаге распахивались. В одной руке он держал блокнот, другой — размахивал карандашом, словно дописывал формулы прямо в воздухе.
Замерев на секунду, мужчина распрямился и начал быстро записывать что-то в блокнот, словно на него снизошло озарение.
— Так вот ты какой… зазеркальный, — хмыкнул кот.

В комнате стало тесно — не от вещей, а от совпадений. Он подошёл к столу, провёл когтями по листовке. Буквы медленно расплывались и исчезали.
— Война вариантов… — повторил он. —
Смешно. Вариантов больше не осталось.

Кот снова запрыгнул на подоконник и уставился на своё отражение в стекле: оно чуть запаздывало, и он осторожно прикоснулся к гладкой поверхности. Стекло сначала не поддалось — и только потом пропустило его.

Кот плавно перетёк в параллельное измерение.
За спиной проход схлопнулся — он дал дёру, оставив на стекле клок шерсти.
Чем дальше уходил, тем сильнее расходились совпадения. Он остановился только перед зданием НИИ «Периодической необратимости».

В момент перехода женщины на улице одновременно замерли, потом, словно по щелчку переключателя, встрепенулись и перестали быть одинаковыми.
Одна отвернулась и ушла. Вторая скомкала листовку, выбросила в урну.

У обшарпанной скамейки старик замедлил шаг,
будто вспомнил, что спешить некуда. Присел, подставляя артрозные суставы выглянувшему солнцу.

Часы в квартире снова дрогнули —
и пошли дальше.

Профессор проснулся за рабочим столом.
Перед ним лежали исписанные формулами листы, которых он не помнил.
Он провёл рукой по лбу.
— Странно, — сказал он. —
Я же почти понял… — он замолчал. Мысль ускользнула. Профессор встал с места, подошёл к окну.
На улице текла обычная непримечательная жизнь.
Он вернулся обратно, взял ручку. И вместо расчётных формул — сам не понимая зачем — нарисовал маленькое, пушистое ушко.
На губах появилась улыбка.

А где-то в подворотне мяукающий котёнок с лысым кончиком хвоста замирает у старого дома, не умея говорить и не зная законов физики — и всё-таки чует, что здесь ему будут рады.