Литературный портал Литкульт

Право голосовать за работы имеют все зарегистрированные пользователи уровня 1 и выше (имеющие аккаунт на сайте до момента начала литературной дуэли и оставившие хотя бы 6 записей на сайте).

Голосование проходит по классической для ЛитКульта системе: необходимо распределить участников битвы по местам. Лучший стих - первое место... худший (по вашему мнению) - четвёртое место.

В целях сохранения анонимности голосования, просим в комментариях оставлять только критику/мнение конкретно по текстам, не обозначая свой рейтинг.

Флуд и мат будут удаляться администрацией литературного портала «ЛитКульт».

Задание: Диалектика закуски.
Герой обнаруживает, что каждый вид закуски открывает доступ к определенному пласту мироздания. Плавленый сырок «Дружба» позволяет понимать язык подвальных крыс-философов, а килька в томате дарует видение грядущего апокалипсиса в отдельно взятом райцентре.

Максимальный размер текста: 10000 знаков без пробелов.

Голосование продлится до 7 июня включительно.

Кэролайн Крэйг

Братство Сырка

Тишина может быть гладкой, фарфоровой. Душа тогда твердеет. На ней образуется лак, и, если ты захочешь с ним расстаться, у тебя ничего не выйдет. Мумификация достигает самой сути жизни. Даже ядра молекул замирают. И только слышится – щелк, щелк. Это Мышка-норушка хочет разобраться с запасом семечек, но победа еще так далека. Семечки пакетированы. «Сёмушка» – 1 миллион тонн. Семечки «Богучарские» – и того больше. Наконец, семечки «Кулёчек бабы Даши». Куда их везут?

– Эй, мыша!

Самого Пушкина на корабле нет. Говорили, что никогда и не было. Водяной гордился собственным самозарождением в бочке с лимонадом. Норушка голоса не имеет. Другое дело, Сивка-Бурка, могучий конь, которого Водяной боится далеко отпускать.

– Смотри, не ходи далеко, там из тебя сделают сервелат.

«Нигде» идет вроде бы по направлению созвездия Лиры с околосветовой скоростью. Иногда слышно, как где-то в простенках стонет ложно-нейтронное масло, заставляя систему охлаждения зудеть, словно тысячи невменяемых мух. Длина корабля – 22 километра. Сведений об экипаже нет.

Килька в томате. Плавленый сырок «Дружба». Лимонад «Буратино». Кукурузные палочки. Грушевое повидло. Березовый сок. Томатный сок в трехлитровых баллонах.

Где и на какой палубе золото мира, склады с плодово-ягодным?

Голова Гоголя, проснувшись первой на складе, тоскливо зевнула. Братство Сырка тогда еще не существовало. Пушкинские герои медленно проявились – словно бы на фотобумаге. Голова вдруг вспомнила: как-то пришел же он, с распечатанной поэмой «Ганс Кюхельгартен» к гению, а тот не принял его всерьез. Так и зародился этот червь.

Да и вообще, лежал он, Саша Пушкин, тогда не совсем трезвый, хотя и при женщине с опахалом.

А уж очнулась Голова Гоголя здесь, на «Нигде», продуктовом звездолете неизвестной социалистической цивилизации, так все и пошло – как и теперь идет. Об одном он думал: 20 бесконечных километров, от носа до хвоста. Ровные коридоры. Склады, склады, склады. Что там еще? Ведь где-то должен быть Вий. С другой стороны – герои проступали смутно, несколько фотографически и не всегда в стиле Пушкина.

Возможно, Вий отыскал алкогольные склады и чалился теперь там.

– Что там, Коленька? – спросила у него старуха.

В сказке о «Рыбаке и рыбке» она представляла из себя занехаенный женский сухарь. Но годы плутания по «Нигде» не прошли даром. 3D-принтер напечатал ей spa-салон. Старуха была хороша, стройна, длиннонога.

– Игого! – подал сигнал Сивка-Бурка.

– Ты туда не ходи, – сказала старуха, – там Репка.

Старик мог это подтвердить. Взял как-то он невод, вышел в коридор, думал, невод забросить в лужу, что возле реактора, полагая – раз Водяной есть и другие могут быть, а Репка как выскочит из-за угла. Вот такая вот, с зубами. Там ведь и кости валялись. Получается – либо она сразу вместе с костями теми появилась, либо кого-то съела и переварила.

– Дед дело говорит, – сказала голова Гоголя, – сам я ходить не могу, но мне и не надо. Шарообразное обитание подчеркивает сферичность бытия. Короче говоря: мы сравниваем всё на практике. Я живу статично. Царевна-лягушка хочет вернуть себе человеческий облик, но нет принца, который бы ее поцеловал. Водяной не в счет – он иной. Усиленно думаю.

Братство Сырка заседало в один из дней недели. Жар-Птицу послали в душ охладиться – от нее шел пар. Некоторые из героев не имели авторской приписки. Попросту говоря, застыв в половинчатом, от аморфности до законченного состояния, они являли собой непонятные заготовки. Емеля медленно мутировал, но тут был шанс для лягушки. Кто?

– Я – единственное хлебобулочное изделие, которое может говорить, – сказал Колобок, – эй, бабка. Твое мнение. Как узнать, куда мы летим и куда прилетим?

– А уж не бабка я, – ответила старуха, – красивишна я. Чудо спа и фитнеса, биологически активные кремы, гормонально-окрашенные импульсы…

– Я могу рассчитывать на близость?

Сказано это было прилюдно. По Братству Сырка пролетел шумок.

А кто еще был в команде? Из чьей сказки был Суслик Эмо? А мастер рисования сырками «Дружба» на стенах Зайка-Гайка? Ладно, Лиса Патрикеевна. Хитрость лисьего лица. Рыжий свет. Поэтика хвоста. Всё было при ней.

– Играем в Кильку! – хохотнула она.

Игра «В кильку» – что-то вроде шашек. Поле расчерчивается на полу. Банки – фишки. Банка на банке – старшая фигура. Три банки – банк. Основная ставка – предсказания.

– Я, значит, вот что скажу, – проговорил Емеля, – я теперь не Емеля, но Коля, боюсь, этого не перенесет. Так ведь и удар не хватит – сердца нет. Другое дело, что дед старухе надоел и она начинает посматривать в разные стороны. Водяной, если разобраться, мужик. Но ведь и Иван-Дурак был, вот только как ушел он, так и с концами. Версия о нападении Репки приоритетна. Сивка-Бурка, если разобраться, а вот Коля считает иначе. А я теперь и прокричу: эй, всем строиться! Я Чичиков.

Был вечер поэзии. Чичиков поцеловал царевну-лягушку, но чуда не произошло. Старик ушел на рыбалку, далеко, на коллектор, и принес много цветной мелочи. Померили дозиметром – нормально. Следом приплелось Чудо-Юдо со стихами:

Большой металл во гудьбе раздольной,

Седой «Нигде» взъерошен тьмой,

А я живу – чужой герой,

От человеков тощих вольный.

Чудо-Юдо сказало, что героев было много, и никто не помнит их имена. Крошечке-Хаврошечке удалось добраться почти что до самой кабины, и там ее встретил важный человек, и она, думая, что это капитан, стала рассказывать ему о трудностях жизни. Но нет – это был Ноздрев. Он предложил Крошечке руку и сердце, а потом потребовал купить собак.

А потом выступил колобок:

Качусь по коридорам темным
Боюсь я репку повстречать
Когда едят – наверно, больно,
А как иначе умирать?
А ты, Колян, чего ты смотришь,
Твой «Ганс» был хуже тех стихов,
Когда ты липу будто гонишь
Из неотесанных грехов.

Голова хмыкнула. За голову вступился Водяной:– Это, знаешь, Хлебыч. Это у тебя от маленького роста. А все маленькие люди чего-то хотят. То ли жизнь им не додала, то ли передала. Где Иван? Нету Ивана. Хоть бы кто сказал – что нам делать? Может, и нету Репки никакой? Ты б лучше, знаешь, языки подучил. А то прибудем мы в порты, а там какие языки, а?

– А сам? Что ты знаешь? – огрызнулся Колобок.

– Учили-с французский. Будет там Наполеон – и поговорим. Так ведь есть еще и язык немецких водорослей, в масле. А что? Пойдите в пятом секторе. Да, ехать далеко, пешком не дойдешь, надо брать погрузчик. А там ее – 500 тысяч тонн. А рядом – завтрак туриста. Потом – кабачковая икра. А? Ведь те еще языки. А вы думаете, я живу бесцельно?

– Еще б целоваться умел, – квакнула лягушка.

– Я – сама любовь, дорогая. Меня даже не надо фильтровать по системе базар-вокзал. Лишь прикоснись!

– Окстись, брат! – крикнула голова Гоголя.

– Слушаюсь, брат. Мы – два шара, две планеты в миниатюре. Но прежде чем вас посетит сгенерированная мной тишина, я прочитаю вам отрывок из моей новой поэмы «Как я катился».

Щелочь секунды,

Вторая, третья – дум насос.

Нагревая глаза-корунды, кричу

Каждая пятая – Черепановский паровоз.

В страшной трезвости спорт – словно ходики,

Иррациональных кругов ад.

А звездолету – все наши ходики

В одно ускоренье легко смять.

Условная ночь обозначалась включением зеленой индикации. Ведь было же – помнила голова – шел же по коридору человек, в рабочей униформе, в одну из ночей. Куда это всё делось? Где остальные люди?

Если б теперь вспомнить жизнь. Но кажется, «Нигде» существовал всегда. Альтернативы отсутствовали. Хотя той ночью какие-то посторонние шумы будоражили корпус, а ближе к условному утру что-то зажурчало, задвигалось, но и это было не явно.

Голова Гоголя открыла глаза. Царевна! Лягушка отбросила кожу. В свои первые минуты после снятия чар нагая царевна являла собой эталон. Свежее, бурлящее молоко страсти. Но кто же ее спас?

И тогда он вышел. При нем (ах, всё же нашел!) был целый ящик плодово-ягодного вина «Осенний сад». Поставил же он этот ящик перед собой. Царевна приобняла его, а потом подняла веки. Глаза у Вия были синие и напоминали две ультрафиолетовые лампы.

Утром уже, когда все проснулись, Вия приняли в Братство Сырка. Чичиков было сел играть с ним в карты, да дело это было напрасным. Играл Вий очень хорошо. А уже потом – открыли они кильку, разложили сырки, разлили плодово-ягодное, а Вий и говорит:

– Т-с-с. Слышите, нет? «Нигде» тормозит. Сбросил скорость почти до орбитальной. Мы куда-то прибываем.

Никто не знал, что ждет их впереди. После выпитого ящика многие валялись в умате. Голова Гоголя лежать не могла, да и не могла она пить вино. Старуха сидела у корыта – спортивная, модная, одинокая. Где был дед? Царевна, бывшая лягушка, нарядилась – а платье-то какое было! А хрустальные башмачки! А кокошник! Вия было решено одеть в кожу, как байкера. Свадьбу запланировали на завтра.

Старик, вернувшись с рыбалки, притащил с собой консервированных кальмаров. Поздравив жениха и невесту с правильным выбором, он сообщил:

– Нашел я иллюминатор. Знаете, дурят нашего брата. Я уж думал – а как вступим на землю грешную, да и пришьют тело к голове Николая Васильевича, так и начнем мы разбор – к чему же нам вся эта Пушкиниана? Да хотя бы я? А? Подошли, значиццо, мы к планете, и вижу – там, внизу, какая-то сумбуристика. Черт-то что. То ли хвост свиньи смеется, то ли глаз оленя песни поёт.  А тут оно как даст по газам, так мы и понеслись дальше. А старуха – зря это она джинсует. Я там русалку видел, в Секторе Морских Заморозок. Улыбалась мне она. Эй, Братство Сырка, не грустите. Вий сейчас еще пару ящиков принесет!

Пол Тассоне

О плавленых сырках и не только…

Сырки дрожали. Плавленые, в одёжках из фольги, три штуки – Пашка, Сашка и Дашка – лежали на верхней полке в темноте полярной ночи холодильника. Мёрзли. Сашка и Пашка вплотную придвинулись к Дашке, чтобы хоть как-то её согреть. Женщина, всё-таки. Дашка пыталась держаться, но иногда теряла сознание. Сроки хранения уже подходили к концу, когда сырки были вынуты на свет божий, где им стало тепло, но это только казалось. Их начали безжалостно раздевать некие силы. Но самое ужасное было впереди, и называлось оно Тёркой. Эта громила имела железный крокодильский характер и множество острых зубов. В сырковых кругах ходили страшные легенды о Тёрке. Любой, кто тёрся о её зубы, становился кучкой хлопьев, из которой потом делали салат.

– Не хочу в салат, – канючила Дашка.

– Мы тоже не хотим, – в унисон, вздыхая, отвечали Пашка и Сашка.

Рядом лежал пакет с Майонезом "Солнечный". Толстенький, с животиком. На нем было нарисовано яйцо, солнышко и ромашки. Ни дать, ни взять – Майонез Огинского.

– Не бойтесь, друзья, – сказал он, – я с вами. Все там будем, в салате.

Сырки лежали на столе, сырки дрожали. Как школьники перед экзаменом. Но теперь уже не от холода, а от страха.

Вдруг на стол плюхнулись две дольки чеснока - Тася Чесс и Аглая Нокк. Девушки были хоть и маленькие ростом, но пышнотелые и все в белом.

- Что там тёрка! – промолвила Тася Чесс. – Вот нам – предстоит, так предстоит. Чесс-нокко-давка! Давка, понимаете? Это сразу – шмяк по башке – и поминай, как звали. Хорошо ещё там дырочки есть – что-то от нас останется и выдавится...

– И в салат попадёт! – весело подхватила неунывающая Аглая. – А ещё не забывайте про реинкарнацию!

– Ре... что? – удивились сырки и Майонез Огинского.

– Реинкарнацию. Ну, переселение душ так называется, – пояснила Аглая. – Мы не умрём, короче. Наши души переселятся в другие тела.

– Опять в сырки? – спросила Даша.

– Совсем не обязательно, – ответила Аглая. – Может, в белочку, или в попугая. А если повезёт, то и в человека.

На гвозде, вбитом в стену наискосок, висела на верёвке сухая, как песок в пустыне, Таранька Рыбовна. Верёвка была продета в глазные отверстия, что, как ни странно, не мешало Рыбовне наблюдать за всем происходящим. Сама она мечтала о море. Море пива. Золотистого, как цвет осенних листьев, с пенными волнами и горьковатым привкусом. Она ждала. Рано или поздно на столе появится заветная бутылка крафтового напитка с толикой мечты Рыбовны. А пока что она слушала разговор ингредиентов салата. Ей хотелось в будущем реинкарнироваться опять в рыбу, но кто знает, кто знает...

Тем временем на столе появились три яйца: коричневое, бежевое и белое. Их звали Коричневатовский, Бежевский и Белов.

– Милости просим в нашу компанию! – обратился к ним Майонез Огинского. – Что расскажете?

– Да что там говорить, – пробубнил Коричневатовский голосом уставшего актёра. – Мало того, что нас варили целых десять минут, так теперь пойдём на Яйцерезку, как на эшафот. Представляете? Этими тонкими струнами – да по живому! Потом повернут на девяносто градусов и снова – хрясь! И так мелкими квадратиками уйдём в салат. И вечная нам память...

– Ладно, не бзди, Коричневатовский, – сказал Бежевский. – Примем смерть как подобает, геройски. Правда, Белов?

Белов закивал, но чуть перестарался и начал крутиться вокруг своей оси. Бежевский с Коричневатовским еле его остановили. Уморились. Как будто разгрузили два вагона.

Аглая поведала новым ингредиентам про реинкарнацию, и те выразили надежду.

"Да, надежда умирает последней," – подумала Рыбовна, как вдруг на столе началось оживление, появилась большая красная миска, и, как чёрт из табакерки, Тёрка. Человечьи руки принялись вершить судьбы ингредиентов. Крепкие пальцы, как щупальца неизвестного морепродукта, начали хватать по очереди Сашку, Дашку и Пашку, и  тереть их на Тёрке над красной миской. Сырки сопротивлялись, как могли, прощались друг с другом и падали вниз частичками, похожими на снежные хлопья в нелётную погоду. Потом пальцы хватали Коричневатовского, Бежевского и Белова. Стучали ими об стол, снимали скорлупочные одёжки, затем беленьких и блестящих закладывали в неумолимую Яйцерезку-гильотину. Кромсали их и так, и эдак над красной миской.

Потом пришла очередь Таси и Аглаи. Два раза раздалось ужасное "Хрясь!", и в миску кровавого цвета упали раздавленные чесноки, чтобы придать салату аппетитный аромат и остроту.

Апогеем стало добавление Майонеза Огинского. Очумелые пальцы надрезали ножницами пакет и стали его сжимать, удерживая над миской. Майонез ложился волнами, как будто напоследок делал комплимент своим друзьям. Даже Рыбовна зашевелилась от волнения на своей верёвке.

"Одна закуска уже готова. Скоро и за мной придут," – подумала Рыбовна и насторожилась.

Над красной миской снова появилась человеческая рука. На этот раз с ложкой. Перемешала салат и, оставив в нём ложку, потянулась к Тараньке. Сняла с гвоздя, развязала верёвку и вытянула её из глазниц Рыбовны. Затем ухватила Тараньку за хвост и начала стучать ею по столу. Рыбовна вскрикивала и ойкала с каждым ударом, как раненая птица. Но никто её не слышал. Потому что рыбы не умеют говорить, особенно сухие, как песок пустыни.

На столе появилось пиво. Золотистое, пенное, загадочное. Рыбовна увидела его, вдохнула  пьянящий запах. Изо всех оставшихся сил обрадовалась и издала последний, никому не слышимый, стон. Крепкая рука, ловко орудуя ножом, обезглавила несчастную, распотрошила, сняла с неё кожу, и разделила на троих...

... Прошло двадцать лет. Был тёплый летний день. Андрей, студент второго курса технологического университета сидел в парке на лавочке, с белой розой в руке, и ожидал девушку по имени Вероника, с которой познакомился вчера на вечеринке у однокурсника. Это было их первое свидание. Вероника немного опаздывала, Но Андрей знал, что такое у девушек случается часто, поэтому особо не волновался. 

И вот он увидел её, стройную, в белом платье, как у Мерлин Монро. С серебристым пояском. С такой же серебристой сумочкой известного бренда. Светлые волосы Вероники развевались на ветру, зелёные глаза искрились от радости, как изумруды в короне королевы.

– Привет! – сказала она, улыбаясь. – Извини, я опоздала, Но ты же не сердишься?

– Нет, конечно! – ответил Андрей. – Это тебе. И... давай, прогуляемся.

Он протянул ей розу, и они пошли гулять по центральной улице города. Их знакомство продолжалось. Они рассказывали друг другу каждый о себе, делились впечатлениями о книгах, просмотренных фильмах. Гуляли долго, пока не проголодались. Они зашли в ближайший супермаркет купить какой-нибудь еды. Проходя мимо  прилавков с продуктами, Вероника заметила коробку с плавлеными сырками. При виде их –  её охватило какое-то непонятное волнение.  Сердце застучало часто и сильно, будто выстукивало ритм тяжёлого рока. Она и раньше любила сырки. Но сегодня почувствовала к ним особую привязанность.

– Андрей, мне эти сырки что-то напоминают, как будто из прошлой жизни. Вот. Их ещё трут иногда на тёрке в салат, – сказала Вероника.

– Кстати, мне тоже они чем-то дороги, – ответил Андрей. – А ещё мне почему-то не нравятся тёрки.  Даже побаиваюсь их. Всё мерещится, что порежусь об их острые зубки.

– Я тоже не люблю тёрки. А ещё иногда кажется, что меня когда-то звали Дашей.

– А меня – Сашей. Тоже. Когда-то. Слушай, чепуха какая-то, скажи?

– Ага, – засмеялась Вероника.

Они перекусили здесь же, в кафе при супермаркете, и пошли гулять дальше. Вечерело. Жара спадала.  Звенели цикады, облегчённо вздыхали деревья во дворах и цветы на клумбах. Из открытого окна старого дома доносились звуки фортепиано. За инструментом сидела сухонькая старушка, чем-то похожая на вяленую рыбу.  Из-под её рук, будто стая диковинных птиц, выпорхнула знакомая красивая мелодия. Это был бессмертный Полонез Огинского...

Дэниэл Робертс

Я жил на окраине города, который даже на карте выглядел виноватым.

Работал где придется. Пил где получится.

В тот вечер у меня было семь евро, похмелье и ощущение, что мир окончательно сломался. Поэтому я зашел в круглосуточный магазин возле железнодорожной насыпи.

Там продавщица с лицом человека, пережившего несколько экономических систем, выставляла на полку плавленые сырки.

— «Дружба», — сказала она. — Последний остался.

Слово прозвучало как угроза.

Я купил сырок, бутылку дешевого пива и отправился домой.

На лестнице пахло кошками, старой краской и чьими-то несбывшимися мечтами.

Я развернул сырок и съел его.

И тут же услышал голоса.

Сначала подумал, что схожу с ума.

Потом понял: голоса доносились из подвала.

Я спустился вниз.

Там, среди труб и мусора, сидели крысы.

Штук двадцать.

Они курили какие-то травинки и спорили.

— Бытие предшествует сытости, — сказала толстая крыса без хвоста.

— Наоборот, — возразила другая. — Сначала корка хлеба, потом уже метафизика.

Я сел на перевернутое ведро.

— Простите, — сказал я. — Вы что, философы?

Крысы посмотрели на меня с жалостью.

— А ты думал, кто придумал цивилизацию? — спросила самая старая.

Мы проговорили до трех ночи.

Они объяснили, что человечество ошибается примерно во всем.

Особенно в вопросах счастья.

— Люди всю жизнь пытаются выбраться из лабиринта, — сказала старая крыса. — А надо просто признать, что они сами и есть лабиринт.

Я записал это в блокнот.

Наутро перечитал и ничего не понял.

Через неделю я снова пришел в магазин.

— Есть еще «Дружба»?

Продавщица усмехнулась.

— Подсел?

Я промолчал.

Она достала сырок из-под прилавка.

Как дилер.

В тот же вечер я снова общался с крысами.

Они обсуждали свободу воли и качество помоек возле супермаркетов.

Но однажды сырков не оказалось.

И тогда я купил банку кильки в томате.

Это была ошибка.

Или откровение.

Смотря как посмотреть.

Я открыл банку дома.

Съел одну рыбину.

И увидел будущее.

Не всего мира.

Только нашего райцентра.

Апокалипсис местного значения.

Центральная площадь горела.

Памятник неизвестному трактористу плакал ржавчиной.

Мэр бежал по улице в свадебном платье.

Почта превратилась в культовое сооружение.

А жители поклонялись гигантскому терминалу оплаты коммунальных услуг.

Видение длилось минут пять.

Потом исчезло.

Я подумал, что перебрал.

Но через три дня увидел то же самое снова.

После второй банки.

А через неделю заметил, что некоторые события начинают сбываться.

Сначала мелочи.

Сломался фонтан.

Потом сгорел киоск.

Потом мэр действительно появился на празднике города в каком-то нелепом белом костюме.

Меня это насторожило.

Я решил провести исследование.

Купил блокнот.

Три вида консервов.

Две упаковки сухариков.

И пакет жареного арахиса.

Сухарики со вкусом холодца позволяли видеть прошлые жизни банкоматов.

Арахис открывал доступ к коллективному бессознательному бездомных собак.

Консервы из фасоли давали способность понимать мотивы налоговых инспекторов.

Это оказался самый страшный опыт.

После него я три дня не выходил из квартиры.

Постепенно картина становилась яснее.

Мир держался на закусках.

Не на любви.

Не на деньгах.

Не на физике.

На закусках.

Каждая открывала дверь в определенный сектор реальности.

А люди просто не замечали.

Они думали, что закусывают.

На самом деле путешествовали между слоями мироздания.

Однажды я рассказал об этом крысам.

Они переглянулись.

— Наконец-то дошло, — сказала старая.

— До чего?

— Мир — это не материя и не дух.

— А что тогда?

Крыса вздохнула.

— Большой стол после очень долгой пьянки.

Все остальное — детали.

Тогда я понял, что она права.

Потому что в ту секунду где-то далеко завыла сирена.

И я внезапно увидел грядущий конец райцентра.

Последний.

Окончательный.

Над площадью поднималось огромное красное облако томатного соуса.

Из канализационных люков выходили философы-крысы.

Мэр читал стихи трактору.

А жители спокойно ели кильку.

Словно так и должно быть.

Потом видение исчезло.

Я сидел в подвале.

Крысы молчали.

— И что теперь? — спросил я.

Старая крыса пожала плечами.

— Ничего.

— Апокалипсис же.

— И что?

— Надо что-то делать.

Она засмеялась.

Остальные тоже.

— Ты все еще думаешь, что смысл знания — изменить будущее.

— А для чего еще?

Крыса посмотрела на меня внимательно.

— Чтобы подобрать к нему правильную закуску.

Дитер Бруммер

Диалектика   закуски

Феноменология квантово‑гастрономической модели эмпирического исследование реальности: корреляция между трансцендентным опытом  изучения гастрономических объектов и глубиной  эпистемологического  познания мира.

Услышав вопрос, он взглянул на меня снизу вверх, но так, словно это я был гномом, задающим дурацкие вопросы. Хмыкнул себе в усы, покачал головой, показывая, как ему  уже... надоело разъяснять очевидное, но  не проронил ни слова упрека. 

Только поерзал,  поудобнее устраиваясь на бревне,    развел плечи назад,  разминая, чтоб не затекли   и наклонил голову задумчиво.

- Панима-ишшш... - начал он  -... в моей семье все ели что попало. В смысле, что попало в поле зрения, то и ели. Времена были, понимаешь,  скудные,  семья незамысловатая. Щи да каша.  Хлеб,  суп, шнапс. Впрочем, нет,  шнапс- это позднее.

И мироощущение было такое же. Простое, серьезное. Без претензий. Это почему? Потому что пища была простая.

А потом я долго учился, много путешествовал.

Видел, как  итальянцы истерят по поводу недостаточно крепкого эспрессо: он их, видите ли, не бодрит, они, видите ли, недовес двух миллиграммов кофе чувствуют прямо на генетическом уровне. Слышал, как французы морщатся спесиво «у вас слишком толстый язык, вы нюансов не понимаете» - и   с негодованием  отказываются от  мяса по-нашему, по-французски, а мы ж  гостям самое вкусное — мясо, сыр и майонез. 

Наблюдал, как  тошнит иностранцев от одного слова «холодец». Тоже, знать, на генетическом уровне. Пусть порассказывают мне, ага. Это те же самые люди, которые едят бычьи яйца, свиные уши и  телячьи хвосты.

Много где поездил, много чего  насмотрелся... да...

Видел, какое значение придают на Тибете чае с жиром. 

И  что значит тот же жир в чае,у нас, к примеру. Что-что? Чашка грязная.

Видел, как относятся к подпорченным продуктам.  К ферментированным, простите.

Как к залогу  здоровья  в  тундре. Как к кратчайшему пути к   горшку -   у любого, кто живет без  холодильника. 

Как   в Швеции тухлая селедка -деликатес. А жареная — во Вьетнаме.

А у нас -  как к газовой атаке. Помню,   в общежитии всей братвой выходили объяснять иностранному студенту, что  не стоит жарить селедку публично. Во всех смыслах. И он нам был еще благодарен, что мы на себя взяли труд объяснить, не пустили  жителей соседних домов  в общагу,  а они рвались тоже, да.

Видел  деда в монастыре. Всего заросшего бородой  и патлами седыми. Он  питался водой и горбушкой. Лет сто уже как.  Никто конечно, не  проверял, но дед  и выглядел  не так как мы, и  удивительные вещи  рассказывал.  Задумаешься тут.

 В общем, много видел,  кое-что пробовал.

Вывод сделал какой: все развивается по параболе этой, как его... на женскую грудь похожую.  А, вспомнил — по    дуге  Гаусса.

Вот, сам смотри.

Вначале  ты питаешься всяким,  и ничего не понимаешь. Потом начинает проясняться потихоньку,   красок добавляться, вкусов, прозрений   и где-то ближе к  вершине горы   чувствуешь себя эстетом  из эстетов. Властелином миря.  Пупком. Соском. 

Все  тонкости фуагра  тебе важны:  и на каком боку гусь лежал, и   до скольки градусов   тарелку охладили.

И   сколько раз встряхивали бутылку шампанского, тебе тоже важно. На пол раза меньше — вкус не тот.

И на каком  конкретно из островов Малайского архипелага  вызрел  этот черный перец. 

И  через чьи  творческие желудочно-кишечные тракты пропускали кофейные зерна. В общем, все, любая мелочь, любой   сквозняк.

И ты — чувствуешь  разницу. Не, реально чувствуешь, я не смеюсь.

А потом постепенно кривая начинает  сползать вниз. Так оно  и бывает, с любой вершины всегда вниз спускаешься рано или поздно. И как-то опять начинает проявляться   непохожее в похожем.  Общее в частном, частное — в целом. И на вопрос:  

-Белый или черный? -  ты уже говоришь: -  Любой.

-Свежий или вчерашний?  - Все равно.

-Холодный или подогреть? - Какой есть, такой и сойдет.

И ты все ближе к  кончику той кривой, которая вроде бы упала до нуля, но зато какой путь прошла, какой опыт приобрела! И она там, со всем этим опытом поняла,  так далеко ускакала по горизонтально шкале от начала.  И, вроде бы, опять на той же линии, а уже совсем не та. Цену знает. Суть постигла.

Вот и ты так же.

Все ближе и ближе к этому деду.  С его неприхотливостью, всеядностью и  широким мировоззрением.

А там, глядишь, и до просветления — рукой подать.

...Дед пошевелил  пальцами в  старых,   в хлам заношенных  шлепках, поставил пятки поближе к костру,  чтоб не мерзли.  Взял длинную палку, поворошил  угли,  задумчиво глядя в самое нутро огня, туда, где ярко-желтые языки пламени целовались над почти распавшимися  слоями выгоревшей древесины.

Вздрогнул,   отогнал случайного комара, вероломно  впившегося в  затылок. Потом вздохнул  облегченно и, вытащил из кармана мятую пачку  с толстыми, как  магазинные сосиски и  черными, как  африканские ночи,   кубинскими сигарами.