Право голосовать за работы имеют все зарегистрированные пользователи уровня 1 и выше (имеющие аккаунт на сайте до момента начала литературной дуэли и оставившие хотя бы 6 записей на сайте).
Голосование проходит по классической для ЛитКульта системе: необходимо распределить участников битвы по местам. Лучший стих - первое место... худший (по вашему мнению) - четвёртое место.
В целях сохранения анонимности голосования, просим в комментариях оставлять только критику/мнение конкретно по текстам, не обозначая свой рейтинг.
Флуд и мат будут удаляться администрацией литературного портала «ЛитКульт».
Задание: Ангелы на запасных путях.
Рассказ-монолог, обращенный к воображаемым (или слишком реальным) ангелам, которые сидят на крыше электрички. Ангелы по-ерофеевски капризны, ироничны и требуют за каждый совет по глотку «Розового крепкого».
Максимальный размер текста: 10000 знаков без пробелов.
Голосование продлится до 7 июня включительно.
Кхан Читтенден
Ангела я впервые увидел, когда по пьяни слетел с качелей. Цепь лопнула. Лежал на клумбе и радовался, как дурак, что джинсы целы. А кровь что, потечет и перестанет. Тем более кровь во рту. Язык прикусил. Это даже в некоторой степени полезно. Буду много молчать. В небе узкими строчками плыли облака. Надо мной кто-то склонился. Очевидно бабушка, раз в платке. Очевидно, чужая. Моя бы орала. Я махнул – помощи не нужно. Она не ушла. Мешала вести наблюдения за небом. Слишком белая на фоне синего. Я попытался подняться, но голова пустила корни.
– Миша, я ангел, – сказала старушка. – Тебе о небе рано думать. Но и к земле привыкать не надо.
Ответить ртом я не мог, поэтому с помощью век выморгал морзянкой «понятно». А через сутки очнулся в больнице.
Когда у тебя пробита башка, часть проблем решается автоматически. Например, можно не реагировать. Родители наперебой ругали то меня, то качели, то кирпич в клумбе. Потом пришла бабушка. Уже моя. Соседка ей сказала, что большинство маньяков становятся маньяками из-за травмы головы. И у меня неплохие криминальные шансы. Пока родня решала, кем я стану, когда выйду из больницы, маньяком или дебилом, мне стало интересно, почему пальцы на ноге между большим и мизинцем никак не называются. Ведь должны же. На свете слишком много разной безымянности.
Не могу сказать, что удар серьезно на мне сказался. А к явлению ангела я отнесся максимально безответственно, начисто о нем забыв, пока спустя восемь лет не встретил Сергея Сергеевича. Он не был ни Сергеем, ни Сергеевичем по паспорту, но представлялся именно так, поэтому все его поначалу звали Батькович. Он купил соседний с моим гараж, но машины в нем не держал. Ходили слухи, что Батькович был в ОПГ решалой. Еще говорили, что он наворовал в девяностые золота и закопал его на пустыре, где потом построили наши гаражи. И по ночам ищет, ищет. Поэтому Батьковича перекрестили в Крота. Кротом он пробыл полгода, пока не пришли новые данные. Никакой он не золотоискатель. Тут, в гаражах, лет тридцать назад женщину зверски зарезали, так вот это Батькович был, то есть теперь Мокрый. Позже я узнал, что автор слухов сам Батькович.
Случилось так, что на майские я остался один. Стояла жара невыносимая, и мне захотелось соленого огурца. Прошлогодние закатки в гаражном подвале были подъедены, но оставался шанс, что пара банок по недосмотру уцелела. С каким, интересно, чувством, огурец томится в трехлитровой тюрьме? Что он прозревает сквозь пыль и мрак? Такие у меня мелькали мысли, когда я шел к гаражу и встретил Батьковича.
– Соблаговоли в гости, – сказал он с галантностью бомжа, просящего сотку на фунфырик.
– Да ну некогда…
– Соблаговоли!
Батькович уже успел сделать то, что я планировал позже и с огурцами. Чисто из антропологического интереса я согласился. На ближних подступах к брежневке, первый этаж которой был испещрен алкомаркетами, у меня возникло то же чувство легкого отрыва от реальности, какое бывает, когда ставишь ногу на сиденье побитых жизнью качелей. Батькович танцевал свой путь к жилью с достоинством, как матадор.
– У меня холодильник – во! – обещал он. – Доверху. Один не справлюсь, понимаешь? Ты только это… не с пустыми руками.
Чтобы наполнить руки, мы выбрали «Мир пива». Все-таки утро. Все-таки весна. Лифт в подъезде Батьковича вел лежачую забастовку уже третьи сутки. В нем застревал сам глава района. В нем сдох голубь. Батькович попытался раскрыть пасть подъездному левиафану, но не преуспел. Поднялись пешком. Бутылки торчали из дряхлого пакета, как боеприпасы. Я сам себе был противен. Оставалось только усугубить.
Глядя на Батьковича, я предположил, что первым делом, войдя в дом, я прилипну ногами к коврику. Поэтому меня ошеломил запах хлорки в коридоре. Вместо оплеванного тамбура электрички я попал на борт санитарного суперджета. Даже неловко, что явился с пивом и микробами.
– А жена? – спросил я, вдруг подумав, что Батькович сам не способен поддерживать такой уровень чистоты.
– Рас-со-са-лась, – ответил он, произнося каждый слог тоном ниже, чем предыдущий.
Вслед за Батьковичем я прошел в комнату и увидел на полу рельсы. Они шли по периметру, огибали мебель, петлей захлестывали центр, а затем исчезали в выбитой в стене бреши. Стена несущая. За ней кухня. Я робко сел на диван и прижал к себе бутылки. Батькович тем временем с видом пирата, который получил в качестве трофея подзорную трубу, но не знает, как ей пользоваться, осматривал на просвет стаканы.
Что-то защелкало, как злое насекомое в фильме про посещение гробницы. Из бреши показался игрушечный поезд. Он тянул за собой несколько вагончиков, и на одном из них сидел белоснежный какаду. Пробороздив центр комнаты, состав приблизился к дивану, где я все менее и менее уверенно располагал собой. Мои ноги, очевидно, мешали движению, потому что птица сказала «бля». Я поднял ноги. Какаду проехал мимо. Поезд сделал крюк и вернулся в брешь.
– Ленится, – равнодушно сказал Батькович. – На своих двоих даже до кормушки не дойдет. Чего сидишь, наливай.
Из холодильника, который «во!», мне ничего не перепало. Пиво на голодный желудок легло хуже, чем обычно. Тем более Батькович настоял на крепленом. Меня немного мутило, и я прилег на пол, чтобы наблюдать за поездом. У каждого свой trainspotting, у каждого свой нырок в унитаз. Какаду молча ехал мимо. Наверняка билета он не приобретал. Можно ли в таком случае называть какаду зайцем? Батькович храпел на диване, выпятив в сторону потолка пирамидальный живот. И когда я уже думал, что отключусь, какаду сел мне на плечо и заговорил.
– Миша, я ангел, – сказал какаду. – Ты как вообще с прошлой встречи? Голова не болит?
– Болит, – пожаловался я. – В дождливые дни ноет.
– Это ничего, – утешил он. – Больше езди на электричках. Нас там много водится. Поможем по-братски.
– А разве мы братья?
– Двоюродные.
Стало быть, я двоюродный ангел. Что-то такое всегда за собой подозревал. Но был вопрос.
– Почему же я не летаю?
– Тебе в роддоме вместо пуповины крылья обрезали, – пояснил Какаду. – Меня послали тебя вразумить.
– Ясно, – сказал я. – Тогда скажи мне, в чем смысл? Зачем это все?
– А смысл в том, что мне тоже крылья обрезали и посадили в клетку сорок на сорок. Я себе на груди все перья выщипал со скуки. А потом меня Батькович купил. Теперь у меня свой поезд. Могу ехать, куда хочу.
– В пределах квартиры, – напомнил я.
– Все железные дороги ведут на тот свет. А хотеть, по-настоящему, можно только туда, Миша.
Какаду исчез, а я лежал и думал. Об огурцах, о качелях и пространственно-временном континууме. О том, что у Батьковича в следующем году инфаркт, а какаду живут десятилетиями. И когда гроб с костями вынесут наружу, в пустой квартире на поезде будет кататься белая птица. Пока не сядут батарейки. Пока не сломается колесо.
Роджер Корсер
Розовое вино
Электричка? Но ведь я садилась в поезд…
Почему же вдруг еду в электричке? И вижу себя в ней – но со стороны: вон, сижу у окна, любимый сарафан в розочках, очки-бабочки, наушники... Это что, сон – или уже взгляд с того света? А вот и ещё два странных наблюдателя – устроились на крыше, словно вороны на заборе, только белые, почти полупрозрачные. Заглядывают в моё окно, переговариваются, словно знают всю мою историю. А ведь знают. Ангелы, они такие…
И да, это я путешествую сквозь время, ищу точку возврата.
Звонят и звонят...а такой сон…Да что это я, подъём!
Где же эти часы – а, вот, на полу и трещина через всё стекло! Прямо через лик Богородицы над гротиком-купелью. Ну ясно, пробирался ночью к своей лежанке, пьяное чудовище, –да и сшиб с тумбочки. Ладно, в городе заменим стекло, подумаешь, мелочи…
Таак, быстренько в душ…Брр, холодный – так нагреватель и не починил, паразит. Столько денег вбухала в этот дом, а после развода даже не разменять, не то что продать – деревенская учительская квартира…всё, не думать, не думать.
И что там у нас в зеркале? Нормальная сорокалетняя тётка спросонок… что ж, стайлер новенький, выручай…краситься не буду, ни к чему.
Теперь облачиться-нарядиться, кофе на дорожку – и вперёд! М-даа…в кухоньке картина маслом: крошки хрустят под ногами, на столе рыбьи останки, обрезки сала, бутыль на столе, две на полу – квасил до рассвета…
Нее, кофеек отменяется. Так, паспорт, телефон… туфли…губы? Хороша. Все – на воздух!
Во дворе свежо и радостно – лёгкая дымка зелени, пионы в палисаднике, черёмуховый аромат… Какой же дворик у нас уютный, жалко будет уезжать, родное все. Но – надо, надо. Сколько можно!
Ангелы кивают, разводят руками. И чему-то улыбаются…или усмехаются?
Да, они же чувствуют и видят не просто картинки прошлого, а всю канву судеб, где нити то тянутся и рвутся, то неожиданно и причудливо пресекаются, сплетаются в узлы…Вот он, мой чудный узелок, завязывается, наливается густым розовым светом – и сердце стучит в такт колёсам, будто сама электричка ускоряет ход, подгоняемая моим желанием.
– Что же это он не звонит? Скоро электричка тронется. Самой написать – или еще подождать?
Но вот телефон в руке вибрирует, рассыпается радостными колокольцами…Его звонок, наконец-то! Первые секунды просто плавлюсь в чудных звуках воркочущего голоса, потом осознаю смысл слов: уезжает на неделю…шеф-идиот… срочно в Томск – и дальше очень нежно: «Ты же к Люсе поедешь пока? В субботу тебя забегу, не скучай.» Как это «забегу» вместо «заберу» у него ласково всегда получается! Я только успеваю пролепетать: «Да, мой хороший», а в трубке уже равнодушные гудки.
Объявили электричку, толпа устремляется на платформу, я двигаюсь тоже…
Люська везёт от вокзала на своей новенькой красной тойоте какой-то хитрой дорогой, чтобы миновать пробки, и болтает, и спрашивает… Отвечаю неохотно. Утренняя бодрость растворилась в каком-то полусонном состоянии. А верная подруга старается изо всех сил:
– Устала? Да не кисни, сейчас по коньячку накатим – и пойдем гулять по городу! У нас такой фонтан новый открыли...Потом дочку из общаги твою подхватим – и на пляж. Лето, отпуск! Ну ты чего?!
Мы приехали, накатили и пошли. У нового фонтана Люся делает парочку сэлфи, но потом всё больше снимает меня:
– Красотка моя! Еще вот так, ага, ножку...клаасс!
Несколько раз звонит бывший муж, но я сбрасываю вызов.
– Что, объелся груш? Алкаш несчастный…– хохочет Мила.
Мы обходим все новые скульптуры в сквере, потом вспоминаем, что надо же отдать часы в мастерскую.
Алтайские …помните, ангелы?
Его первый подарок, часы-будильник с изображением чудного гротика в скале на острове Патмос.
Мы ночуем на Чемале, в машине пахнет медом, и эти часы уже начали свой счастливый отсчёт. Он обнимает, что-то шепчет и дышит в ухо, является бутылка и ты произносишь торжественно: «Галеоне Примитиво Мерло Розе Апулия!».
Мы отпиваем по очереди прямо из горлышка, остальное выливаем в бурный поток благословенной Катуни и хохочем, что это священная жертва… а звезды кажутся ближе, чем когда-либо.
Розовое мерло – моя капля сумасшедшей любви и хмельного вдохновения.
Эх, напрасно тащились целый квартал – в часовой мастерской обеденный перерыв. Становится жарко, и мы решаем посидеть тут же, в знакомой и любимой кафешке под липами.
Уже на пороге, боковым зрением цепляясь за что-то знакомое, чувствую смутную тревогу, оберачиваюсь – золотистый Лексус! Таких в городе всего два, он же как-то хвастал… Что-то ухает в животе, ноги немеют. А Люська уже машет рукой из-за стеклянной двери.
С трудом толкаю эту ледяную, кажется, дверь. Не глядя по сторонам, как в тумане, прохожу к столику, опускаюсь на диванчик.
–Ты что, тебе плохо? Сейчас…– подруга суетливо вскакивает.
И тут разом стихают все звуки, кроме одного. Прямо за моей спиной звучит очень мягко, с такой трепетно милой картавинкой: «Значит, сегодня лёху шефу отгоню, утгом тебя на бусе забегу – и едем!».
Но Люська этого не слышит, уносится к стойке за водой, а я…Непослушными руками раскрываю сумочку и достаю заветные часы. Провожу рукой по трещине, встаю и резко разворачиваюсь. Вместо знакомого (до боли, до каждой морщинки) лица – блеклое невыразительное пятно. Проговариваю медленно, чеканя каждое слово:
– Привет. А я и не знала, что здесь, оказывается, город Томск.
Он поднимается из-за стола и быстро говорит что-то. Но я слышу только противно-приторный голос и какие-то обрывки:
– Я поеду, поеду завтга… Вот ключи от квагтигы…поезжай ко мне...
Смотрю на протянутую ладонь с ключами и с напряжённой улыбкой вкладываю в нее алтайские часы.
– Что это? – как бы споткнувшись, он замолкает
Подбежавшая Люся охает и обнимает за плечи. По стеклу часов как будто разбегаются то ли лучи, то ли сотни маленьких трещинок, и больше не видно под ним ни лика Богородицы, ни гротика-купели…
Я выхожу из поезда, забыв о времени, о сомнениях и страхах. Большой город, новая работа, новая квартира, пусть пока и съёмная – нам с дочей замечательно…Сейчас из такси наберу ей и Люсе – всё будет хорошо.
Легкая прохлада, типичный уличный шум… и необыкновенно красивый закат над многоэтажками – надо же! Ангелы постарались?
Словно разлитое по небу розовое мерло. Только уже креплёное и чуть горчит – как символ полного невозврата
Рой Биллинг
Ангелы, вы там не свалитесь.
Я ведь серьезно спрашиваю.
Крыша электрички — место ненадежное. Особенно когда она стоит на запасном пути, забытая всеми, кроме ржавчины и дождя. Но вы сидите. Ноги свесили. Перьями трясете. И делаете вид, что понимаете устройство мира.
Хотя я вас давно раскусил.
Ничего вы не понимаете.
Просто умеете вовремя кивать.
Впрочем, это уже больше, чем умеют большинство людей.
Слушайте, ангелы.
Я опять приехал не туда.
Всю жизнь собирался в одно место, а оказывался в другом.
Хотел стать человеком обстоятельным — стал человеком случайным.
Хотел заработать денег — заработал язву.
Хотел найти любовь — нашел воспоминания.
Хотел понять жизнь — понял расписание пригородных поездов.
И то не до конца.
А вы сидите.
Словно билет у вас в оба конца.
Эй.
Не отворачивайтесь.
Я знаю ваши правила.
Сейчас начнете требовать оплату.
Ну хорошо.
Держите.
Я отвинчиваю крышку.
Бутылка тихо вздыхает.
Розовое крепкое.
Самое честное из всех вин.
Оно никогда не притворяется благородным.
Оно не рассказывает про виноградники и традиции.
Оно приходит и говорит:
«Будет плохо. Но интересно».
За это я его уважаю.
Вот.
По глотку каждому.
Хотя вас тут, кажется, трое.
Или пятеро.
С вами никогда не поймешь.
Иногда один ангел распадается на нескольких.
Иногда несколько складываются в одного.
Как плохая бухгалтерия мироздания.
Ну что?
Теперь отвечайте.
Почему все важное происходит не вовремя?
Почему любовь приходит после любви?
Почему деньги появляются тогда, когда уже не нужны?
Почему хорошие стихи пишутся в плохих квартирах?
Почему лучшие разговоры происходят с людьми, которых больше никогда не увидишь?
Ну?
Молчите.
Конечно.
Еще глоток.
Я так и знал.
Берите.
Только не расплескайте.
Прошлый раз один из вас опрокинул половину бутылки на Подмосковье.
После этого там три месяца происходили странные свадьбы.
Что вы говорите?
А-а.
Понятно.
Время не существует.
Очень оригинально.
Каждый второй ангел говорит, что времени не существует.
Каждый первый контролер говорит, что билет недействителен.
И почему-то контролеры всегда оказываются убедительнее.
Вот взять сегодняшний день.
С утра я был уверен, что все изменится.
Бывает такое ощущение.
Просыпаешься и думаешь: сегодня судьба наконец вспомнит мой адрес.
Но потом оказывается, что судьба опять перепутала квартиру.
И принесла счастье кому-то другому.
Я ехал в электричке и смотрел в окно.
Там мелькали станции.
С названиями такими грустными, будто их придумывал человек после развода.
Платформа.
Переезд.
Разъезд.
Лесная.
Дальняя.
Забытая.
Даже если таких станций нет, они все равно существуют.
Потому что половина жизни проходит именно там.
На внутренней станции Забытая.
С пересадкой на платформу Поздно.
Что?
Опять хотите пить?
Вы удивительные создания.
Если бы Данте встретил вас, он бы написал не девять кругов ада.
Он бы открыл привокзальный буфет.
Ладно.
Держите.
Последний глоток.
Нет, предпоследний.
Мне тоже нужно чем-то спасаться.
Я ведь не святой.
Я вообще подозреваю, что святые — это люди, которые просто вовремя вышли из компании.
А я не вышел.
Засиделся.
Задержался.
Заговорился.
Так и живу.
Словно последний пассажир последней электрички.
Знаете, ангелы, чего я боюсь?
Не смерти.
Смерть хотя бы новая.
Я боюсь повторения.
Боюсь однажды обнаружить, что уже прожил этот день.
И этот разговор.
И эту станцию.
И эту бутылку.
И даже вас.
Что я уже сидел здесь тысячу раз.
И тысячу раз спрашивал одно и то же.
А вы тысячу раз требовали плату за ответ.
И тысячу раз отвечали какой-нибудь загадочной чепухой.
Которая только выглядит мудростью.
А на самом деле просто хорошо рифмуется с тоской.
Нет?
Обиделись?
Ну простите.
Я не со зла.
Я просто устал.
Человек иногда устает даже от собственного существования.
Носит его на себе, как тяжелое пальто летом.
Снять нельзя.
Нести неудобно.
Вы ведь понимаете?
Конечно понимаете.
Поэтому и молчите.
У молчания вообще хорошая репутация.
Оно часто кажется умнее речи.
Особенно если сидит на крыше электрички.
Смотрите.
Вечереет.
Рельсы становятся фиолетовыми.
Небо тоже.
И даже мусор возле путей выглядит почти красиво.
Удивительное время суток.
На несколько минут мир перестает стыдиться самого себя.
А потом снова начинает.
Что?
Что вы сказали?
Повторите.
Я не расслышал.
А-а.
Вот оно что.
Человек счастлив не тогда, когда приезжает.
А тогда, когда еще едет.
Интересная мысль.
Пожалуй, стоит глотка.
Берите остатки.
Заслужили.
Нет, правда.
Хорошая мысль.
Потому что все мои несчастья начинались с прибытия.
Приехал на работу — несчастье.
Приехал домой — несчастье.
Приехал к любимой женщине — особенно несчастье.
А в дороге было ничего.
В дороге всегда оставалась надежда.
Наверное, поэтому Господь и создал железные дороги.
Чтобы человек хоть иногда находился между бедами.
Ну вот.
Сейчас объявят отправление.
Я слышу.
Старый динамик кашляет словами.
Машинист зажигает свет.
Пора.
А вы оставайтесь.
Вам привычнее.
Вы вообще любите запасные пути.
Там никто не требует чудес.
Там достаточно присутствия.
Знаете, ангелы...
Если когда-нибудь выяснится, что никакого рая нет, я не слишком расстроюсь.
Но если выяснится, что нет этих вечерних станций, запаха шпал после дождя, дребезжания старых вагонов и разговоров с невидимыми собеседниками, тогда будет действительно обидно.
Потому что рай я никогда не видел.
А это видел.
Ладно.
Я поехал.
Не машите крыльями.
От этого всегда начинается ветер.
И еще...
Если встретите наверху кого-нибудь ответственного за человеческие судьбы...
Не жалуйтесь на меня.
Скажите только, что я пытался разобраться.
Просто билет мне достался без инструкции.
Эмма Бут
Вино, луна и ангелы
Лето я разлюбил в тот год, когда меня женили.
До этого оно было делом понятным и приятным: отпуск, дача, рыбалка, пиво. А потом появились чужие женщины.
Женщина по своей природе — существо деятельное. Ей обязательно нужно: пересадить, закатать, покрасить, переставить, женить.
В тот судьбоносный для меня день Валентина Петровна внимательно оглядела мою просторную трёхкомнатную квартиру, будто прикидывала в уме перестановку мебели и замену штор, после чего вынесла вердикт:
— Берём!
Потом шумно втянула горячий чай и потянулась за очередным эклером.
Моя будущая жена Наталья неуверенно покосилась на свою маман и осторожно запахнула жакет на округлившемся животе. Жакет не сошёлся.
Молодая женщина, краем глаза оценивая меня — мужчину уже немолодого, — придвинулась к столу— осторожно придвинулась к столу, чтобы скрыть выпирающую часть тела.
— Фамилию менять не заставите, — вставила она своё условие.
— Вот и ладно, — удовлетворённо выдохнула моя собственная маменька.
Моего мнения никто не спрашивал. Да я и сам особенно не вникал в суть разговора. Воспитание не позволяло перебивать женщин. Особенно сразу трёх. Потому самое важное пропустил мимо ушей.
Спохватился уже позже, когда маменька радостно поправляла мне галстук перед дверями ЗАГСа:
— Афонечка, так тебе будет лучше. Ты ж у меня ни к чему не приспособленный. Поверь, решение не мальчика, но мужа! В надёжные руки передаю. И потом, мне ведь тоже для себя пожить хочется…
Она на следующий же день съехала к своему очередному избраннику. В моём паспорте засиял жирный штамп, а локоть намертво сжали цепкие пальцы Натальи. Так я, Афоний Евлампович Моська, профессор кафедры ботаники с постоянным окладом, стал несчастным обладателем чуть-чуть беременной жены и дородной тёщи в придачу. Им же взамен досталась моя трёшка и уютная дача в двух часах езды на электричке.
С тех пор жизнь моя покатилась по наклонной, а лето разделилось на два страшных периода: посадочный сезон и сезон закруток. А между ними — перестук электричек.
Единственным спасением от навязанной семейной жизни стал алкоголь. Даже в состоянии благостного опьянения лекции о пестиках и тычинках я читал безупречно: латынь отскакивала от зубов даже краше прежнего. А к вечеру я доводил себя до нужной кондиции. И только потом возвращался домой. Впрочем, мою благоверную интересовало лишь содержимое кошелька.
В один из вечеров как-то задержался в скверике у вокзала. Купил чекушку, пристроился на скамейке и доверчиво выворачивал душу бездомному дворняге. В моих стенаниях, видимо, я был неубедителен, или собачка встала не с той лапы, но она внезапно оскалилась и со всей дури тяпнула меня за лодыжку. Я заорал не столько от боли, сколько со страху.
На следующий день тёща срочно вызвала меня на дачу. Нога ныла, нестерпимо хотелось приложиться к чему-нибудь холодненькому, покрепче лимонада, а тут ещё сосед по участку, пока я упахивался в сарае, пристал с кроссвордом:
— Сосед, ответь-ка: «мужчина, собирающийся вступить в брак, пять букв»?
От неожиданности я оступился. Тачка с хламом налетела на кочку, колесо отлетело, содержимое вывалилось прямо на свежие посадки, а сам я больно ударился об острый край тачки.
— Идиот! — в сердцах выплюнул я, глядя на ошарашенного соседа. — Слово из пяти букв — идиот!
После этого я бросил испорченный инвентарь, сгрёб холщовую сумку и сбежал на станцию. Тёща в спину крикнула, чтобы без шпрот и бутылки «Розового крепкого» не возвращался. Вино-то я купил. Но возвращаться на дачные галеры не собирался.
Сел в полупустую электричку и поехал в неизвестном направлении.
Солнце садилось, за окном тянулись серые запасные пути, заставленные ржавыми товарными вагонами. В голове гудело, нога продолжала ныть. На душе было так скверно, что я полез в сумку, привычно свернул пробку на тёщином «Розовом крепком» и приложился к горлышку.
Розовое на вкус оказалось приторным, почти тёплым. Меня сразу повело и затошнило. Я икнул. Раз, второй, третий…
И вдруг прямо над головой, с крыши вагона, сквозь открытую форточку донёсся голос:
— Ну хватит. Ты нам тут весь воздух собьёшь своей икотой.
— И не стоило запивать водку этой дешёвой бормотухой, — поддакнул второй, потоньше. — Сердце посадишь раньше времени, Афоня. А нам за тебя отдуваться.
Я замер, не донеся бутылку до рта. Огляделся — в вагоне только я да торговка, дремлющая на баулах.
— Кто здесь? — промямлил я.
— Ого, — оживился голос сверху. — Он нас слышит. Глянь-ка.
— Кого «вас»?
— А ты у кого водку купил, с кем в сквере выпивал? С собакой? Обидно вообще-то. Мы же о тебе заботимся… а ты даже не нальёшь.
Я сглотнул.
Бред? Белая горячка? Признаки бешенства?..
Но вдруг накатила такая волна тоски и одиночества, что я заговорил — громко, на весь вагон, глядя в облупившуюся краску на потолке.
— Ангелы? Вы? — я нервно усмехнулся и прижал бутылку к груди. — Что-то поздновато вы объявились, господа бесплотные! Где вы были, когда жакет на Наталье не сходился? Почему не уберегли? Почему крылом не шлёпнули меня по дурной башке, когда маменька галстук затягивала, как петлю?!
Наверху шумно завозились. Стук по железной крыше совпал со стыком рельсов. Я дрогнул, но удержал бутылку.
— Ты не ори, — меланхолично отозвался тонкий голос. — Мы ангелы, в такие мелочи не вмешиваемся. Ты лучше плесни в окошко, вверх плесни, не жадничай. За каждый совет — по глотку «Розового крепкого». У нас тут, на крыше, ветрено, знаешь ли.
Я послушно плеснул немного вина наружу. Сверху донеслось довольное чмоканье:
— Ну вот, другое дело, — подобрел первый ангел. — Ладно, спрашивай, пока проводники не ссадили. Что тебя гложет, Моська?
— Всё меня гложет! — сорвался я. — Я — профессор ботаники! Я про растения могу часами… а живу как сорняк под калошей у тёщи! Скажите мне, хранители, вы же сверху всё видите…
Вам же видна луна? Почему она вторую неделю висит над дачей? Зовёт и зовёт. Всю душу выматывает.…
На крыше пошептались:
— Насчёт луны, Афоня… вопрос деликатный. Ты бы ещё глоточков пару выплеснул, а то дело тонкое, не для разговоров всухую.
Я снова плеснул тёщино вино в окно.
— Ну, слушай, — торжественно сказал первый ангел. — Пёсик-то в сквере был непростой. Засланный! Да и не пёсик это был… ладно, неважно.
— С луной у тебя, Афоня, нехорошо вышло… — добавил второй. — После укусов всякое бывает.
— Какое «всякое»?
— Ну… кто воет, кто нервничает, кто тёщу начинает понимать…
Я не дослушал.
— Оборотень?.. — прошептал я. — Я?!
— Ну а что? — хихикнул голос сверху. — Зато Валентина Петровна теперь трижды подумает, прежде чем заставлять тебя сарай разгребать…
Я посмотрел на бутылку «Розового крепкого». На закат. На храпящую торговку.
— Эй! Ангелы! — крикнул в форточку. — Так что мне делать?!
— Что-что… — донеслось уже почти издалека. — Гавкай… или лучше завой…
Поезд встал. Двери с шипением открылись.
Я вышел на перрон, выбросил пустую бутылку в урну и посмотрел на сумеречное небо.
Луна уже ждала меня.
🥇 1.
Кхан Читтенден :: 58
🥈 2.
Эмма Бут :: 54
🥉 3.
Роджер Корсер :: 41
4.
Рой Биллинг :: 37
