Литературный портал Литкульт

Право голосовать за работы имеют все зарегистрированные пользователи уровня 1 и выше (имеющие аккаунт на сайте до момента начала литературной дуэли и оставившие хотя бы 6 записей на сайте).

Голосование проходит по классической для ЛитКульта системе: необходимо распределить участников битвы по местам. Лучший рассказ - первое место... худший (по вашему мнению) - третье место.

В целях сохранения анонимности голосования, просим в комментариях оставлять только критику/мнение конкретно по текстам, не обозначая свой рейтинг.

Флуд и мат будут удаляться администрацией литературного портала «ЛитКульт».

Тема матча: Человек, который живёт в неправильной версии своей биографии.
Максимальный размер текста: 5000 знаков с пробелами.

Голосование продлится до 4 июля.

Франко Вольпи

Утраченный шанс

Ваня родился в обычной семье. Папа — водитель автопогрузчика, мама — вагоновожатая. Родители малообразованные, но, казалось, семья благополучная. Казалось. Мать была авантюристкой и лгуньей.

Родители ребёнком не занимались. Посадили в коляску и забыли. Летом, когда мальчику исполнился год и три месяца, его привезли на дачу к бабушке. Погостить на свежем воздухе. Та только руками всплеснула! Ребёнок не ходил, не говорил, игрушек у него не было. Маугли какой-то. Соседки принесли старенькие игрушки, бабушка вытащила малыша из коляски, постелила на лужайке покрывало, пустила ребёнка на волю. На следующий день он пошёл.

Хорошо разговаривать Ваня не научился. Его скудную речь было сложно понять. Бабушке недосуг читать ему книжки, рассказывать сказки. У неё огород, присесть отдохнуть нет времени. Ребёнок не вписывался в огородную страду. То на грядку залезет, то в грязное ведро с деревенскими удобрениями. Хлопот с ним полно.

Ваня рос, как крапива на обочине. Бабушка пыталась хоть кормить. А мать сунет то хлеб, то конфетку и — хорошо. Готовить для ребёнка не считала необходимым.

В пять лет Ване приснился сон, который стал повторяющимся. Взрослый Иван в очках, в шикарном костюме приезжал на работу, выступал на собраниях, что-то доказывал коллегам. Сны были удивительными, яркими. Окружающие люди внимательно слушали Ивана, уважали его мнение.

Он просыпался рано. Мать спала. Отец на работе. Ваня знал, что шуметь нельзя, чтобы не разбудить маму. Он лежал, смотрел в потолок, изучал обои на стенах. Не скучал. Он так жил. Иногда забывался, начинал громыхать машинкой, подаренной бабушкой. Мать ругалась. Вскоре она выдала ему смартфон. Ваня играл, она спала!

Отец ушёл из семьи, поняв, что жена ему часто и щедро льёт воду в уши. Устал от вранья. Мать сына не отдала, тут же снова вышла замуж и забеременела. После рождения сестрёнки Лены Ваня превратился в няньку. Ему нравилось разговаривать с девочкой, развлекать её. Мать стала совсем грубой. Она орала, материлась, била Ваню по любому поводу. Ваня старался её не раздражать, ничего не просить, не спрашивать.

Зато ночью мальчик был счастлив. Наигравшись до потери реальности в компьютерные игры, он засыпал под утро и попадал в другую жизнь. Он ездил на работу в красивом автомобиле, с водителем. Коллеги ходили за ним большой свитой. О чём-то спрашивали, он терпеливо объяснял, поправляя очки указательным пальцем левой руки. Ваня смотрел прекрасные фильмы про свою невероятную жизнь, которой у него никогда не будет. Приходило утро, он брал в руки смартфон, или играл с Леночкой, забыв ночную сказку. 

Подоспела школьная пора. Ваня отставал от своих сверстников в развитии. Маугли. Не знал буквы, не умел считать. Ему было трудно. Он не мог сосредоточиться на словах учительницы, да и не привык к таким сложным выражениям. Дома облегчённо бросал портфель в угол, хватался за смартфон.

Когда учительница звонила и ругалась, что Ваня опять не выполнил домашнее задание, мать открывала его тетрадки. Она кричала, материла сына, как профессиональный грузчик, била, но Ваня не в состоянии был справиться с уроками. Его пальцы не умели держать ни ручку, ни карандаш. Буквы не запоминались, читать не получалось. Материнские крики ещё больше тормозили неразвитый мозг мальчика. Мать, устав кричать, сама писала в тетрадке нужные крючочки. Так проще! Лишь бы отвязаться от звонков из школы! Для первых трёх классов её интеллекта хватало.

Бабушка, к которой частенько отправляли ребёнка на месяц-другой, хваталась за голову и пыталась заполнить пробелы в Ванином обучении. Ване это не нравилось. Мама пошумит, да сама сделает домашнюю работу. Бабушка не кричит, но ведь достаёт до самых печёнок. От неё не отвертишься! Учиться Ване совсем не хотелось. Не привык. Не умел.

Во снах он прекрасно себя чувствовал в образе всезнающего человека. Ему всё нравилось, он в особо блаженные моменты даже летал. Взмахивал руками и поднимался над людьми. Толпа стояла внизу, все смотрели на него, не отрывая взглядов.

В реальности мать часто выгоняла Ваню из дома. Он шёл к бабушке. Но там жить было сложнее. Его заставляли спать и есть по времени. И не то, что он привык, не всухомятку. Бабушка варила супы, каши. Ему хотелось только сладкого. Хоть жвачку. Он мог засунуть в рот сразу пять пластинок и наслаждаться. Бабушка десерты строго дозировала.

Когда Ване исполнилось 16 лет, сны прекратились. Он не придал этому значения и скоро забыл про диковинную жизнь Ивана-взрослого. Ваня не умел анализировать события, не задумывался о природе странных сновидений.

Сны прекратились, потому что была пройдена точка невозврата. Где-то произошёл сбой, мальчик родился в чужой истории и постепенно утратил возможность пойти предначертанным ему путём. Не пытался выкарабкаться. Упустил свой шанс. Интересная, насыщенная жизнь осталась лишь в детских сновидениях. Ивана ждала суровая реальность без всякой надежды на какое-то благополучие. Он уверенно погружался в болото убожества и нужды.

Жан Паниссе

Исповедь незнакомки

На ретрокафе «Лунный блюз» я наткнулся года три назад и с тех пор частенько наведываюсь сюда, когда душа требует ласки и отдохновения. По вечерам, разбавляя неярким жёлтым светом полумрак зала, на столиках кафе горят круглые светильники. Мягким фоном играет блюз, и его тягучие, обволакивающие звуки уносят тебя в мир эмоций и чувств, заставляя забыть о суетном беге времени. Два раза в неделю крутят старые чёрно-белые фильмы, и в романтическую атмосферу кафе добавляется горьковатая нотка ностальгии.

В тот день вдохновение моё хандрило, выдавая только куцые, анемичные рифмы. Нужно было перезагрузиться, и я отправился в «Лунный блюз».

Кафе встретило меня любимой «Josie» в исполнении Оскара Бентона. Однако столик сбоку от бара, где я любил сидеть, украдкой наблюдая за посетителями, оказался занят. Там спиной к залу сидела темноволосая женщина. У неё на столике я заметил только кофейную чашку и бокал красного вина, поэтому в надежде, что дама скоро уйдёт, устроился у барной стойки. «На бизнесвумен не тянет. Уж слишком простоват её трикотажный синий костюмчик. Да и уверенности в осанке маловато. Обычная женщина под сорок. Скорее всего, ОН не пришёл», – рассуждал я, мельком поглядывая в её сторону.

Нетерпеливое желание проверить догадку толкнуло на решительные действия. Подхватив свой «Манхэттен», я направился к столику дамы. Она сидела, точно любительница абсента с картины Пабло Пикассо. Подперев рукой подбородок, женщина устремила отрешённый меланхоличный взгляд в заоконную даль. Её лицо можно было бы назвать заурядным: мягкие черты, усталые серые глаза с намечающейся сеточкой морщинок, если бы не губы. Идеальной формы, с чётким контуром, с естественной полнотой и лукаво поднятыми кончиками они моментально притягивали к себе взгляд своим совершенством. Залюбовавшись ими, я не сразу нашёлся что сказать, и растерянно пробормотал:

– Простите. Можно я присяду к вам? Сегодня будут показывать «Окно во двор» Альфреда Хичкока, а отсюда лучше всего видно экран.

Женщина медленно повернула голову. Рассеянно скользнула по мне далёким и холодным, как луна, взглядом, пожала плечами и равнодушно ответила:

– Садитесь.

Потом сделала неспешно глоток вина, обхватила бокал ладонями и, погрузив в него невидящий взгляд, замерла. С минуту мы сидели, уставившись каждый в свой бокал: она, видимо, искала истину, ну, а я – слова для начала разговора.

– У вас никогда не возникал вопрос: «Своей ли жизнью ты живёшь?» – вдруг спросила незнакомка низким, слегка надтреснутым голосом, продолжая вглядываться в вишнёвую прозрачность вина. – Всё куда-то торопишься, суетишься, хочешь быть первым, сделать лучше, больше, выгодней. А надо ли тебе это? Твоя ли это игра, правила которой ты усердно выполняешь? – отрешённо задавала она, то ли мне, то ли себе вопросы без ответа. – Сначала рвёшься в институт. Думаешь, вот будет у тебя интересная, перспективная работа, и жизнь потом станет расчудесной. Старательно учишься. Лекции не пропускаешь, над конспектами сидишь до полуночи. А результат – лучшие годы променяла на профессию, которую не любишь. Ляпаешь свои проекты по привычке, потому что ничего другого не умеешь. Думаешь, вот устроишься в строительную компанию, где полно мужиков, и личная жизнь сразу же превратится в семейную. Но оказывается, что все приличные мужчины давно и глубоко женаты, а для тебя есть только место любовницы. Так и живёшь, от встречи до встречи.

Женщина резким движением руки смахнула упавшую на глаза длинную чёлку асимметричной стрижки и отвернулась к окну, стараясь удержать подступавшие слёзы. Я молча потягивал «Манхэттен» и не осмеливался что-либо сказать, боясь спугнуть этот порыв откровенности. Моя визави решительно, одним глотком допила вино, облокотилась на стол и, напряжённо глядя в тёмный угол кафе, продолжила:

– Я долго мучилась вопросом: «Почему у меня в жизни всё сложилось не так?» Ведь в детстве и юности было всё, как у других: школьные подружки, пионерские лагеря, летние посиделки с дворовой компанией. Мечтая о будущем, так же как и другие девчонки, я представляла себя домовитой хозяйкой и любящей женой. Даже старательно училась у бабушки шить и вязать. Почему же потом стало всё не как у других? А сегодня пришло озарение: если бы я тогда, рассорившись с родителями, не уехала в Москву поступать в институт, поддавшись юношеской жажде свободы, я бы вышла замуж за Андрюху Звонарёва – свою первую любовь. Устроилась бы работать на завод, где отец придерживал для меня хорошее место. И пошла бы дальше моя жизнь так, как и мечталось в юности: семья, дети, дача. И я была бы счастлива. Быть может, именно это – МОЯ жизнь? А сейчас я живу в какой-то неправильной версии и оттого мне плохо.

Звонок телефона, точно топор, резко вклинился в её монолог, бесцеремонно разрушив возникшую вокруг нас ауру интимности. Женщина с горькой усмешкой подняла голову:

– Такси пришло.

Быстро сунула в меню несколько купюр и, не глядя на меня, встала. Уже сделав шаг от столика, она вдруг повернулась, грустно улыбнулась и тихо сказала:

– Спасибо за молчание.

Ханс Май

МАЛЕНЬКАЯ СКАЗОЧКА ПРО ДЖЕМ-СЕЙШЕН

В одном большом и шумном городе, в центре которого небо подпирали старинные дома с лепниной на фасадах, а воздух по утрам гудел от колокольного звона, жил-был маэстро Антон Евгеньевич Драгомилов – художественный руководитель и главный дирижёр симфонического оркестра.

Имя его знали все: от строгой дамы в кассе филармонии до мальчишки-газетчика. Каждый вечер филармонический зал наполнялся людьми, которые приходили послушать, как маэстро Драгомилов ведёт свой оркестр сквозь бури Берлиоза или сквозь шёпот Дебюсси. Антон Евгеньевич стоял на подиуме, в чёрном фраке, с тонкой палочкой в руке, и не только оркестр – весь мир, казалось, дышал в такт его движениям.

Но вряд ли кто-нибудь, кроме его единственного друга, знал, что поздними вечерами, когда город затихал, Антон садился в своём кабинете у открытого окна, смотрел на звёзды и тихо вздыхал.

 – Ну, почему… почему, спрашивается, я должен понимать или угадывать замысел Бетховена или Гайдна, интерпретировать его в меру моего разумения, а потом пытаться донести эту интерпретацию, вместе с оркестром, до ушей весьма неподготовленного слушателя?! – жаловался он другу. – Почему?.. Вот, скажем, сессионные музыканты. Счастливые! Дудят себе, кто во что горазд, в свои дудки и воображают, что все они уже не иначе как Диззи Гиллеспи и Чарли Паркеры. Господи!.. До чего же я им завидую!

– Устал? – спрашивал друг, глядя на его осунувшееся лицо и отмечая про себя впалые щёки, тёмные круги под глазами и кривящийся в горькой улыбке рот.

– Смертельно. Нет, правда, я бы сейчас всё что угодно отдал, лишь бы оказаться на их месте, сидеть в каком-нибудь тесном полутёмном клубе, где пахнет кофе и свободой, и играть джем-сейшен – ту самую музыку, которая рождается не по нотам, а из взгляда, из улыбки… Понимаешь? Там нет партитур, там есть только мы и музыка, которая приходит прямо из сердца, из нашего общего дыхания. Ты знаешь, старик, мне порой кажется, что я живу какой-то чужой, не предназначенной мне жизнью. Что моя биография – совсем не моя. А если и моя – то совершенно неправильная.

Однажды после концерта, когда стихли аплодисменты, и занавес опустился, Антон не пошёл в свой кабинет. Вместо этого он надел старую куртку, спрятал свою седую «гриву» под кепку и вышел через чёрный ход.

Город встретил его прохладным ветром и тихим гулом ночных улиц. Он шёл, пока не услышал неровный, но живой ритм барабанов и не увидел тусклый свет из окна полуподвального помещения. Это был маленький клуб «Синий кот».

Внутри было тесно. На маленькой сцене сидели и стояли музыканты: молодой саксофонист с горящими глазами, задумчивый контрабасист, барабанщик, который, с каждым ударом, казалось, разговаривал со своей установкой… Они играли без нот, без репетиций, просто следуя за тем, что рождалось в эту самую секунду.

Антон замер у входа, слушая. Его сердце забилось быстрее, чем во время самого сложного концерта. Он хотел подойти, хотел сказать: «Я тоже так хочу», но слова застряли в горле.

И тут саксофонист заметил его.

— Эй, друг, ты стоишь там, как будто боишься войти. А музыка не любит страха. Проходи, садись. У нас тут джем.

Антон сел за свободный стул. И никто не спросил, кто он. Здесь это было не принято, да и не имело значения.

Барабанщик дал лёгкий отсчёт, и музыка снова потекла. Саксофон пел, контрабас гудел, барабаны стучали, как сердце города. И вдруг Антон понял: ему не нужна палочка, чтобы быть частью этого. Ему нужно только слушать и отвечать.

– Можно? – спросил он, кивнув на пустой табурет около фортепиано и, увидев разрешающий кивок, сел за инструмент.

Он начал тихонько наигрывать мелодию – одну из тех, что жили в нём годами, но никогда не находили выхода. Саксофонист подхватил её, контрабас поддержал, а барабаны поймали ритм.

Музыка становилась всё смелее, всё свободнее. Она кружилась, как вихрь, и Антон кружился вместе с ней. Он забыл, что он маэстро с мировым именем, забыл про филармонию и строгие взгляды критиков. Он был просто музыкантом, который играет здесь и сейчас.

И когда последний звук растаял в воздухе, в клубе наступила тишина. А потом все музыканты зааплодировали – не ему, а тому, что они вместе создали.

Саксофонист подошёл к Антону и протянул руку:

— Спасибо, что пришёл. Ты добавил в нашу музыку что-то новое и необычное. Как тебя зовут?

Антон Евгеньевич улыбнулся. Впервые за долгое время он чувствовал себя по-настоящему счастливым.

— Зови меня просто Антон. Я теперь тоже сессионный музыкант.

На следующий день маэстро Драгомилов не отменил репетицию оркестра. Но теперь он смотрел на своих музыкантов не как строгий руководитель, а как человек, который знает: великая музыка может рождаться не только из дисциплины, но и из свободы, из смелости, из жажды импровизировать, из умения слушать друг друга. А по вечерам он снова приходил в «Синего кота». Иногда он брал с собой кого-то из оркестрантов, чтобы показать им, что музыка может быть разной – и строгой, и свободной, и что обе они прекрасны.

И город, слушал эту музыку, и становился чуточку добрее и чуточку счастливее.