Литературный портал Литкульт

Право голосовать за работы имеют все зарегистрированные пользователи уровня 1 и выше (имеющие аккаунт на сайте до момента начала литературной дуэли и оставившие хотя бы 6 записей на сайте).

Голосование проходит по классической для ЛитКульта системе: необходимо распределить участников битвы по местам. Лучший рассказ - первое место... худший (по вашему мнению) - третье место.

В целях сохранения анонимности голосования, просим в комментариях оставлять только критику/мнение конкретно по текстам, не обозначая свой рейтинг.

Флуд и мат будут удаляться администрацией литературного портала «ЛитКульт».

Тема матча: Человек, которому запретили видеть закаты.
Максимальный размер текста: 5000 знаков с пробелами.

Голосование продлится до 11 июля.

Дэвид Коренсвет

Окно в комнате было одно. Большое, занавешенное лёгким белым тюлем, оно смотрело на восток. Виктор Петрович понял это в тот самый момент, когда впервые здесь открыл глаза.

Комната, залитая ослепляющим солнечным светом, показалась ему незнакомой. Стены оклеены обоями в мелкий синий цветочек, шкаф, стол, стул, кровать. И окно, выходящее на восток.

Людочка приходила каждый четверг, всегда в сопровождении своего увальня-мужа. Виктор Петрович был рад видеть внучку, чуть меньше рад – ее мужа, но сказать ни того, ни другого не мог. Увалень-муж помогал ему пересесть в кресло, повернутое к окну. Людочка без конца щебетала, рассказывая все подряд новости, от семейных до мировых. Виктор Петрович слушал вполуха: болтовня внучки погружал его в подобии дрёмы. Он смотрел в окно и щурился от нестерпимого света.

Люба приходила по субботам. Приподнимала его, приговаривая:

– В окно хоть посмотри, пап, а то скучно целый день пялиться в потолок.

Потом отдергивала тюль.

И Виктор Петрович смотрел. Люба, в отличии от Людочки, была немногословный.

– Всё по-старому, пап, всё по-прежнему.

А Виктор Петрович вспоминал, что никогда не был близок с дочерью. Много работал, уставал, ребенком занималась жена. А потом Люба как-то быстро выскочила замуж и ещё больше отдалилась.

Чаще всего заходил Геннадий, он был санитаром, и заходить к Виктору Петровичу было его работой. Тощий и жилистый, он легко переносил пациента в ванну и обратно. Геннадий разговорчивым не был, что нравилось Виктору Петровичу, который и сам досужие разговоры не любил. Но иногда, нет-нет, да выдавал санитар что-то типа:

– Дочка ваша такая умничка, хорошую вам палату выбила, столько света. В такой и помереть не жалко.

За окном сменялись времена года. Опадала листва, оголяя деревья. Потом голые коричневые стволы покрывались снегом. Снег таял, появлялись почки, из которых позже показывались малюсенькие зелёные листья. И, наконец, наступало лето, буйствуя зеленью, купаясь в солнечном свете.

Солнечного света всегда было с излишком. Виктор Петрович прикрывал усталыми веками измученные глаза, пока из них не показывались тонкие дорожки слез. Люба в такие моменты помогала снова лечь, вытирала мокрые отцовские щеки, скупо целовала в лоб. А Людочка просила увальня-мужа отнести деда назад. Ей было неловко видеть проявления чувств от обычно сурового железного старика.

Виктор Петрович ценил жизнь. Не то, чтобы наслаждался каждым днём, но и умирать совсем не хотелось. Проклятая болезнь разбила тело, но разум был в порядке. Сейчас, возможно впервые в жизни, Виктор Петрович никуда не спешил. Он видел дочь и внучку чаще, чем до болезни. Он замедлился. Заземлился. Каждый день мог стать последним, в такой ситуации спешка ни к чему.

Разве что не хватало сумерка, прохлады и заката. Залитая солнцем комната стала последний приютом, а Виктору Петровичу нестерпимо, до дрожи в коленях хотелось увидеть вечернюю зарю.

Джейсон Момоа

Ангесерти

Никита радостно подбежал к маме:

– Мамочка, мамочка! А сегодня кто-нибудь придет со мной поиграть? – малыш посмотрел на коробку с конструктором, которую получил позавчера на свой пятый день рождения.

– Думаю да. Но ты же знаешь: один гость в неделю. А прошло сколько?

– Пять дней… – грустно протянул Никита, но тут же понял, что мама сказала «да». Значит будет с кем собрать железную дорогу!

Посетитель пришел через час. Долго стоял у дверей комнаты, не решаясь пройти и всё смотрел на маму. Никита решил его приободрить:

– Проходите, не бойтесь, я не заразный! Просто у меня иммунитета нет, мне нельзя гулять, но мама с папой придумают для меня лекарство, и я смогу выходить играть с другими детьми.  А вас как зовут?

Дядя назвал своё имя, и радостный Никита вывалил все содержимое коробки в центре комнаты. Мальчик был очень рад, всё-таки играть с кем-то намного интересней, чем одному. Тем более мама с папой никогда к нему не прикасались без перчаток. А тут можно было не бояться, ведь дядю про-де-зин-фи-ци-ро-ва-ли. Никита смутно догадывался, что это что-то хорошее, потому что после этого дядя не сможет передать ему микробы и Никита не заболеет. Но до конца не понимал, что это значит, да и зачем, главное – дядя пришел к нему. Иногда приходили тёти, но очень редко. Никита спрашивал у мамы почему, а мама сказала, что просто в мире мальчиков больше, чем девочек, вот и получается так. Ну это ничего, с мальчиками, то есть дядями, даже интереснее. Девчонки еще расплакаться могут. А мальчишки все равно лучше, они ничего не боятся. Но Никита замечал, что его гости всегда посматривали на маму и иногда у них тряслись руки, когда Никита нечаянно их задевал. Наверное, это от холода. Да, точно от холода. Поди бегали, вспотели, а потом зашли к нему в комнату – и вот, сразу замерзли. Никита был доволен своим объяснением, ведь он сам до этого додумался. А у мамы спрашивать было как-то стыдно, мама всегда была занята. Гости никогда не оставались с Никитой наедине, мама сидела в углу за столом и что-то писала в своем большом блокноте. Однажды Никита заглянул туда, но не смог ничего прочитать, он знал только печатные буквы, а писать он еще не умел. Но понял, что на странице была написана дата и имя с фамилией (потому что начинались с большей буквы), потом цифры 105 и буквы УК и РФ. Каждый раз, когда ему удавалось подглянуть в мамин блокнот, там всегда была новая запись, но цифры и буквы в основном были одни и те же. Наверное, мама записывает как зовут никитиных посетителей! Точно, надо спросить у мамы, сколько там у нее записано гостей, ведь они не повторялись! Никто не приходил дважды.

Пока Никита размышлял об этих важных вещах, железная дорога была уже собрана и паровоз на батарейках отправился в путь.

Два часа пролетели незаметно, и когда гость собрался уходить, Никита даже расстроился. Но решил не подавать виду, он же мужчина! Мальчик протянул дяде руку, как взрослый:

– До свидания, спасибо, что пришли поиграть со мной.

Дядя посмотрел на маму, та коротко кивнула, и он осторожно вытянул свою руку в сторону Никиты. Никита, как мог крепко, её пожал. Дядя всхлипнул и сделал шаг назад.

– Вас встретят у выхода, – мама кивнула в сторону двери.

Когда дядя ушел, Никита принялся собирать игрушки.

– Мамочка, а что такое «ангесерти»?

– А где ты такое слово услышал?

– Дядя мне сказал, когда мы играли. Он меня так назвал.

– Не знаю, малыш, может тебе послышалось? Может он сказал «ангел, смотри сюда»?

– Может быть, – Никита вздохнул. – Давай посмотрим, может увидим в окно как дядя уходит.

Мальчик залез на подоконник и стал оглядывать пустой двор. Там редко кто бывал. Иногда ходили люди в форме, но никогда Никита не видел своих гостей. Они уходили и больше не возвращались. Он посмотрел, как солнце скрывается за соседним корпусом, таким же, как и тот, в котором он жил всю свою маленькую жизнь. Интересно, как там его посетители? Чем занимаются, когда уходят от Никиты?

***

Женщина вышла из комнаты мальчика, за дверью её уже ждал коллега.

– Ну что на этот раз? – мужчина посмотрел на брезгливое выражение на лице женщины.

– Он назвал Никиту ангелом смерти. Достали уже! Они сами подписывают бумаги, знаю, что их там ждёт. У них всех есть выбор: пожизненное или эксперимент с возможностью выжить. Мизерный шанс, но он есть. И вместо того, чтобы следовать инструкции, они ещё откалывают подобные номера!

– Как думаешь, он нас простит, когда узнает? – Мужчина задумчиво листал протокол, который взял у коллеги. – Он же скоро всё поймет. Почему он изолирован, и что мы не его родители.

– Пока он не видит, что с ними всеми происходит после его прикосновений, нам ничего не грозит. Его не может волновать то, о чём он не знает. А подрастёт и начнёт догадываться об ограничениях и правилах в своей жизни – тогда и поговорим. И разработаем новую программу. А пока механизм работает надежно: мы получаем статистику, государство избавляется от мусора в обществе, а ангел смерти думает, что он просто ангел. А смерти в его жизни нет.

 Фердинанд Кингсли

Ирка

Дядя Паша вот уже седьмой год избегает заката как чумы. Он выходит из дома с первыми петухами, работает до первых сумерек и спешно возвращается домой. Если спросить кого-то из соседей, ответ будет прост:

— Горюет он.

Дядя Паша — мужик хороший. Рукастый, юморной, в помощи не откажет, но до ужаса одинокий, никого в душу не пускает. Одна у него подруга —бутылка. Стоит солнцу спрятаться за высокими сосновыми пиками, как дядя Паша уже безбожно пьет до самого рассвета или пока не отключится в пьяном бреду. Ходила по деревне молва, что уж и из петли старика вытаскивали. Как раз на закате. Дочь тогда его спасла, мимо дома проходила и решила к отцу заглянуть. На крик прибежали соседи и помогли снять дядю Пашу с петли, в чувства привели, окатив ледяной колодезной водой. Извинялся старик за свою глупость, испугался он заплаканных дочкиных глазенок и больше не чудил. Только закатов бояться начал.

Шёл дядя Паша по деревне. В чёрном пакете знакомо позванивали бутылки. Он давно не обращал внимания на этикетки, покупал то, на что хватало денег. Помогает забыться, и хорошо. Он шёл торопливо, не поднимая взгляда на постепенно темнеющее небо. Под ногами хрустел гравий, точно чьи-то белесые кости. Он слышал жизнь в соседских дворах: как играют дети, как взрослые чаевничают на крыльце, как смеются, как они живут и радуются мелочам. Не любил дядя Паша лето, несмотря на короткие ночи. Она в это время становилась злее, приходила чаще и уходила с неохотой.

Дядя Паша спешно зашёл во двор, но калитку запирать не стал. Знает старик – нечисти приглашение надобно, а открытая калитка для них — точно ключ. Жалобно скрипнуло крыльцо под тяжёлым хозяйским ботинком. Дядя Паша вошёл в тихую, пустую кухню и поставил на стол две бутылки. Мутная, полупрозрачная жидкость пошла рябью, точно омут. Дядя Паша не церемонился. На стол он выложил сухари и колбасу, сел, откупорил первую бутылку и сделал пару жадных глотков. Голова приятно отяжелела, от желудка поднялось тепло. Семь лет, начиная с той злополучной ночи, когда от виселицы его уберегло лишь чуткое дочкино сердце, продолжается оно. Сквозь занавески пробивался алый свет закатного солнца, растекаясь по старым доскам, точно лужа крови, в которой плещутся длинные тени. Когда алый, красный закат сменился густыми сумерками, в дверь постучались. Сначала робко, еле слышно. Потом настойчивее. Дядя Паша отпил ещё, но не шелохнулся.

— Милый, — послышался родной голос, — отчего ж меня не встречаешь?

— Потому что схоронил я тебя, любимая, вот уже семь лет назад, — голос старика предательски дрогнул.

— А почему со мной рядом не лёг? Мне так холодно лежать одной под землёй. Так страшно чувствовать, как моё некогда прекрасное тело поедают черви, — всхлипнул женский голос за дверью. — Прошу, любимый, побудь со мной хоть часочек. Или ты боишься на меня посмотреть, увидеть пред собой то, что ты со мною сделал!

На последних словах её голос сорвался на истерический визг. Дядя Паша снова приложился к бутылке. Его глаза потемнели, лицо осунулось. Сколько бы ни прошло лет, он всё равно, каждый раз плачет.

— Уймись, Ирка, я в церковь схожу, свечу за тебя поставлю, — он засунул в рот ломоть колбасы и проглотил. Его замутило. — Я сполна настрадался за свои грехи. Здоровьем и рассудком поплатился. Не усердствуй, годок-другой, и меня на кладбище положат. Прости меня, дурака, что не сберёг.

— Прости? — голос захихикал. — И это всё, что ты можешь мне сказать? Ты помнишь тот день? Помнишь мои мольбы и крики, помнишь мой предсмертный хрип у искорёженного металла. Ты даже на похороны мои не пришёл, не мог мне в глаза смотреть! Не заслуживаешь ты жизни! Ты помнишь, как предал меня! Я должна быть на твоём месте, а ты лежать в сырой земле за оградкой!

Дядя Паша помнил. Та ночь приходит ему во снах. Они собираются на свадьбу дочери, ссорятся. Дядя Паша подвыпил — на то же дочкину свадьбу отметить — но всё равно решил сесть за руль. Ира рядом. Красивая такая, в этом сарафане в голубой цветочек. До церемонии они не доехали. На солнце дядю Пашу развезло, он закрыл глаза всего на миг, а проснулся от крика жены и сильного удара. Их машина улетела в крутой овраг. Дядя Паша выжил. А Ира так и осталась в груде искорёженного металла, смотря в красное закатное небо остекленевшими глазами. Из глаз брызнули слёзы. Старик бросил на пол пустую бутылку, и та разлетелась на осколки.

— Прости, Ира, — продолжал он, задыхаясь. — Дурак я был и сейчас дурак. Потерпи ещё немного, и на том свете свидимся.

— То-то… — прошипел голос умершей и растворился в солнечных лучах.

Старик тяжело поднялся. Сдёрнул шторы. Ночной мрак отступал под натиском раннего летнего рассвета. Где-то в роще заливался песней соловей. На его пороге осталась горстка могильной земли да пара отпечатков босых ног. Знал дядя Паша, что вовсе не покойная жена к нему с закатом приходит. Это злой дух, что душой его полакомиться хочет. Кто Ыркой его кличет, кто Богинкой. Знал и подыгрывал. Пока она им занята, дочка может жить спокойно, не придёт к ней тоска и вина, которую старик топит на дне бутылки.