Право голосовать за работы имеют все зарегистрированные пользователи уровня 1 и выше (имеющие аккаунт на сайте до момента начала литературной дуэли и оставившие хотя бы 6 записей на сайте).
Голосование проходит по классической для ЛитКульта системе: необходимо распределить участников битвы по местам. Лучший рассказ - первое место... худший (по вашему мнению) - четвёртое место.
В целях сохранения анонимности голосования, просим в комментариях оставлять только критику/мнение конкретно по текстам, не обозначая свой рейтинг.
Флуд и мат будут удаляться администрацией литературного портала «ЛитКульт».
Тема матча: Архивариус, скрывающий исчезновение целого года.
Максимальный размер текста: 5000 знаков с пробелами.
Голосование продлится до 11 июля.
Ибрахим Элуахаби
Волшебство в Пайтауне
— Эй, Арчи! — веселый девичий голос пронесся сквозь шум проезжающих автомобилей. — Ты идешь на праздник города? Тетушка Молли обещала испечь в два раза больше пирогов!
Арчи, он же Арчибальд — вечно угрюмый и ворчливый житель Пайтауна, всю сознательную жизнь работающий архивариусом, не ответил. Он вообще редко общался с людьми, предпочитая стеллажи с молчаливыми документами. Оттого лишь сильнее нахмурил кустистые брови, поднял воротник потертого плаща и, скрючившись подобно басовому ключу, нырнул в полуподвальную дверь ратуши.
— Пироги, пироги, — ворчал Арчибальд, спускаясь по пыльной лестнице в свое хранилище. — Каждый год пироги! Одно и то же. Люди суетятся, бегают вокруг этой брусники, как муравьи, тратят муку, яйца... А потом еще месяц ходят с идиотскими улыбками и обсуждают, насколько восхитительным получился пирог у Молли в этом году. А рецепт-то один! И никто из этих глупцов не помнит, когда это началось! Просто привыкли. А привычка — не традиция!
Арчибальд фыркнул и потер жидкую седую бороденку. О, год, когда бабка Молли — просто пекарша в местной булочной — придумала брусничный пирог, он помнил прекрасно. Рецепт переписывался множество раз! Хотя ничего особенного в нем не было. Обычные ингредиенты. И нечто волшебное, как утверждала его создательница.
Архивариус подошел к самому дальнему стеллажу, смахнул толстый слой пыли и трепетно провел пальцем по корешку «Лучшие рецепты Пайтауна».
— Вот где ты, моя прелесть! — прохрипел Арчи, доставая книгу. Он медленно открыл первую страницу, где крупным почерком были выведены слова бабушки Молли: «Рецепт волшебного пирога с брусникой для счастливых людей, 1957 год». Арчибальд нахмурился. Где-то на улице играла музыка, звучали голоса. Подготовка шла полным ходом. И только он, хмурый архивариус, сидел в душном хранилище с одной из самых важных книг для истории города. Внутрь закралась нехорошая мысль...
Арчибальд достал чернила.
— Нет уж, хватит этого шума, глупых улыбок и пустого веселья! — буркнул архивариус, аккуратно замазывая дату создания рецепта. Так, книга затерялась в хронологическом вихре событий. Арчи захлопнул её и задвинул на место...
Утром в городе случилось странное. Люди, как обычно, высыпали на украшенную площадь, но лишь топтались в растерянности. Тётушка Молли стояла у своей огромной печи и, размахивая руками, качала головой и охала:
— Ах, забыла! Не помню!.. Брусника, мука, орехи? Будто кто-то стер из памяти! Ох, дырявая голова!
И никто не знал что делать! Горожане разводили руками, пожимали плечами, а некоторые просто предложили испечь наугад. Но пирог без легендарного рецепта получился ужасно пресным и невкусным. Дети хныкали, взрослые грустно вздыхали. Никто не смеялся, никто не бегал. Даже птицы притихли. И только старый злой архивариус смотрел на происходящее с довольной миной. Он бродил среди расстроенных горожан, наконец-то вдыхая запах не брусничного пирога, а сырой муки и грусти.
Внимания на Арчибальда не обращали, но вдруг за спиной раздался знакомый веселый голос.
— Эй, Арчи! Ты все же пришел на праздник!
Он обернулся. Конечно, не ошибся: перед ним стояла Рози — рыжеволосая девушка из соседнего дома, которая всегда первой начинала хороводы и смеялась задорнее всех. Теперь в руках она держала небольшой противень со скромной и несуразной на вид выпечкой.
— Это не тот пирог, — вздохнула Рози. — Не знаю рецепта тетушки Молли. Но, — девушка добродушно улыбнулась, — я испекла свой. Из того, что было дома. Мука, яйца, немного разных ягод и… мед вместо сахара. А еще добавила капельку ванили, потому что обожаю ваниль! Получилось, наверное, не очень вкусно, но я бы хотела тебя угостить.
— Меня? — изумился Арчибальд. — Угощаешь меня?
Рози отломила кусочек и протянула архивариусу.
— Да. Ты всегда такой хмурый. И одинокий. А друзья и забота нужны всем. Попробуй!
Арчибальд хотел отказаться, соврать про аллергию на мед, но рука сама потянулась к пирогу. Он откусил и замер.
Да, это точно не было похоже на пирог Молли. Выпечка была грубоватая, слишком сладкая, пахла не брусникой, а ванилью и чуть подгоревшим тестом. Но Арчибальду именно этот пирог показался самым вкусным из того, что он пробовал в своей жизни, потому что вдруг ощутил нечто теплое, уже позабытое, да все же родное. Как лучшее воспоминание из детства.
— Вкусно! — тихо сказал он, не узнавая собственного голоса. — Даже очень!
И случилось то, чего никто никогда не видел: архивариус улыбнулся! Тепло и искренне. Впервые за многие годы в Пайтауне он почувствовал себя не лишним. Обведя глазами площадь с расстроенными людьми, он взял девушку за руку.
— Пойдем, Рози! Нужно спасти праздник!
Ничего не объясняя, архивариус бросился в хранилище и трясущимися руками достал книгу рецептов.
— Рози! Это не горожане, а я идиот! Весь секрет — в заботе и желании дарить счастье! Отнеси книгу Молли! Пусть испечет десяток... Нет! Дюжину волшебных пирогов!
— Только если ты тоже придешь на праздник! — улыбнулась девушка. А Арчибальд подумал, что иногда полезно стереть целый год, чтобы понять: настоящее волшебство – когда рядом тот, кто любит.
Гэвин Вайнгартен
– Господа, вы представьте себе – у нас вдруг целый год пропал из хронологии!
Весь Совет, все семь членов правления Техномагполиса словно в едином порыве воззрили на главного их счетовода-бухгалтера, кто с задумчивым видом листал свои списки, копаясь в бумагах.
– То есть как? Как пропал? – удивлённо спросил того градоправитель, чеша свою лысину и вытирая со лба пот платочком.
– У вас что там – бухгалтеры с первого курса ТехМагАкадемии? – строго спросил главный по безопасности, резко сгибая в ладонях линейку в подкову, – или это такой саботаж конкурентов?
– Нет, но…
– А – наверное, кто-то решил смухлевать? Вы отчётность проверили – дебет и кредит сошлись за период? – подал свою мысль верховный юрист, протирая очки краем галстука, – спишут тихонько пакет инвестиций в развитие – и, вуаля: миллиард у кого-то в карманчиках.
– Вот напасть… Тут и так Юбилей на носу, Карнавал, Ежегодная ярмарка – а здесь сверху афера финансовая! – их казначей побелел, и взволнованно плюхнул в стакан газировки, наполнив тот до верху – и быстро выпил.
Тишина на минуту наполнила зал городского совета, когда его члены задумчиво хмурили брови, взирая на главного.
– Так, погодите все! Стоп! Мы тут и так с Юбилеем завязли по маковку… – буркнул градоправитель, стерев пот со лба, – а ещё этих квот нарушение по обороту с соседями…
– Может, введём на них санкции – срежем им квоты на их веселящий газ к праздникам? – то предложил безопасник, сгибая линейку в обратную сторону, – а то что они вздумали нам ограничивать вывоз магических скреп для бумаг и реальности?
– Да погодите вы! Мы так до драки дойдём, как начнём квоты резать… – возмущается главная по образованию, – лучше уж снова решим обоюдно, кто сколько и как. И вообще – как без газа весёлого праздники?
– Ай – да ладно! У нас каждый год всплеск рождаемости после тех праздников и без всех газов с петардами радости! – хмыкнула главная по архитектуре.
– А молодёжь, кстати, праздника хочет…
– И дети! От всех детских садиков нам шлют запросы – а будет ли в этом году на параде макетов дракон – как и в прошлые годы? Ребёнки так верят, что он настоящий.
– Ах, глупые… Все ведь драконы те вымерли до основания города даже, во время Потопа… – вздыхает юрист, вспоминая свои годы детства – ту веру, что всё же драконы не вымерли. Так им казалось, что шелест от крыльев в ночи раздаётся над городом, что возводился руками их – юных ещё, во главе с их наставником.
– Я прошу всё же всех обратиться к пропаже. Бухгалтер – так как год пропал? – прерывает дебаты градоправитель, вернувшись к начальному.
– И который? И что с ним пропало? С бюджетом мы выйдем по нашей отчётности? – интересуется архитекторша. Самая младшая среди Совета, она разменяла едва за полсотни, тогда как иные уже Юбилея ровесники, года на два-три его будут старше.
– Да я всего лишь копался по сводкам, считал по годам от Потопа и ранее – сколько наш город давал в магосферу энергии… – главный бухгалтер задумчиво роется в папке, ища там отчёты, – хотел экстраполировать это и вычислить…
– Да помилуйте – город потом основали! – с усмешкой влезает образовательница, – уже после того, как Луна на нас пала, и смыл всё Потоп! При чём тут допотопные данные?
– Да у нас вся статистика портится… – морщится главный бухгалтер, – ну как так – пропал целый год? А потом вдруг ещё пропадёт? Что мне делать, скажите?
– А давайте мы спросим у Архивариуса? – подала голос главная по архитектуре.
– А ведь точно! Кто то как не он должен знать! – поддакнул безопасник, убрав потихоньку под стол два обломка линейки и чуть покраснев.
Все обращаются к дремлющему с края стола старику – много старше за их, девяноста лет с виду. Тот растерянно морщится, жмуря глаза под стеклом стародавних очков, и как видимо не понимает, что тут происходит.
– Уважаемый Архивариус! Вы не знаете, как у нас год целый канул из хронологии? – осторожно к тому обращается градоправитель.
– Год до Потопа, – чуть уточняет бухгалтер.
– Ась? Притоп? – туговатый на ухо, старик глупо морщится, не понимая о чём сам вопрос.
– Да, Потоп! Куда делся из книг один год до Потопа?
– Потоп? Да Потоп года два, кажись, длился… – бубнит архивариус, – или три даже?
– Ну, понятно… Концов не найти, – резюмирует то безопасник, найдя себе в руки большой карандаш и крутя тот меж пальцев, – а вообще – как нам важен тот год? Он влияет на рост техномагии, на отношения с прочими полисами или на те же налоги?
– Да нет – но…
– Всё ясно! Вопрос закрываем! У нас Юбилей на носу… Шестьдесят – не баран вам чихнул! – обрубает дебаты градоначальник, достав из стола стопку папок с цветными обложками к празднику.
– Вот-вот! А завтра принятие в граждане всех подрастающих возле Холма Славы! Это важнее, чем та бухгалтерия! – напоминает образовательница.
– Или четыре? – вспоминает опять архивариус, морща глаза под очками.
Совет заливается смехом. Почтенный старик, кто десятки лет прежде был градоправителем, сам передав добровольно свой пост и отныне служа архивариусом. Всех их наставник. Подустал, вот уж путается…
Пусть тихо спит, не тревожим его на собрании. Ярмарка и Карнавал на носу, к псу тот год! Дети ждут на параде летающих парусников и дирижаблей – и обязательно яркий макет настоящего, словно живого дракона! Вот что ведь важно – а тут год какой-то…
Архивариус тихо спускается вниз по ступеням пролётов, открыв дверь-затвор в старом шлюзе. Под руками его отворяются шкворни, когда скрип подшипников блоков вскрывает замки древних врат в подземелья – создания рук человеческих – тех, кто жил прежде. Шаги раздаются во тьме, и на кончике посоха некогда градоправителя ярко взгорается лампа, светя тому под ноги. Бетон покрыт пылью, скелетами крыс и обломками. В нишах проходов мигают доселе рабочие лампы подсветки – как вспышки грозы, как пугающий трепет.
Тень старика проползает по стенам, покрытым следами воздействия газов и магострел с пламенем. Громко хрустят под подошвами кости – уже не крысиные. Взгляд его видит плакаты о мобилизации, пропагандистские сводки – и потемневшие пятна. Там кровь.
Он сам помнит тот год. Какой сам потом вымарал прочь из истории города и континента – от тех из земель, что Потоп пережили. Ещё до того, как он стал архивариусом в первом из возрождённых тут полисов.
Всё тогда началось с тех же квот, что затем превратились в те санкции, в экономическое соперничество и эскалацию – а потом и в агрессию – когда те политики стали решать все проблемы оружием – как и научным, так и тем магическим. Все соседние полисы с яростью стали крушить друг друга: сталью и магией, порохом и чаропулями всё истребляя дотла. Заградотряды, зачистки и экстерминации, смерть, смерть и смерть…
Потом пошли в ход ядовитые газы, бомбардировки с магдирижаблей и волны землетрясений, сметавшие стены и обрушавшие горы в песок. В небо взмыли драконы – живые и мёртвые, сталь и органика, плоть и волшба, гениальное детище разума, что устремился в войну, в истребление. Оружие их не знавало пощады, когда те наука и магия прочно сплелись средь пробирок и стендов лабораторий, давая всё новую мощь для убийства.
А после пришёл тот Потоп. Не из ливня – из пламени. Сжёгший весь мир, поразивший всю жизнь – в небесах и под ними. И даже Луна обвалилась на землю, плеядой обломков оставшись на небе.
Но их мир уцелел. Лишь осколки от прошлого. Как и он сам.
Он сам помнил, как стал дезертиром, послав ту войну к потрохам – бывший прежде на самом её острии – командиром. Убийцей. Одним из таких же. Как сумел уцелеть, пережив Потоп с гибелью – и отыскал средь наполненных трупами бункеров брошенных там малышей лет двух-трёх. Как они – перепуганные, изголодавшиеся, грязные и отощавшие – протянули к нему свои ручки – к последнему взрослому.
Из них теперь шесть наверху, в стенах зала Совета, решают судьбу вновь явлённого города, чей прежний пепел лежит под ногами. И не помнят о том.
Он сам вымарал год тот из летописей – веря, что новые их поколения не повторят тех ошибок. В то веря.
Внизу в недрах ангара в глубинах земли под бетонными сводами издали слышны далёкие отзвуки. Как будто незримый там кто-то кидает шары, и ворчит от довольства. Скрежещет металл, хруст бетона колышет безмолвие – когда исполинский вздох чудища режет слух старца.
Архивариус молча садится на ящики, в каких на войне паковались снаряды. Дракон рядом ложится на пол, свившись в груду металла. Во рту его тлеет горячая плазма – рождённая браком науки и магии. Исполин века прошлого лапой сгребает бочонок, в каком была смерть – едкий газ – и швыряет во тьму, по таким же в ряд ставленным, точно по кеглям.
Грохот речёт, что чудовище метко. Как было и прежде – служа как оружие.
– Я тебе говорил, что природа людская извечна. Всё вновь повторится когда-нибудь. Может быть, стоило всё рассказать им – как было тогда? Чтобы помнили?
– Я учил их добру, чтобы все искупить прегрешения – предков их – и мои собственные. К чему знать, чем Потоп был? Пусть верят, что это начало, а вовсе не новый круг в пепле из смрада минувшего.
– Мир идёт по спирали. Ты это не переменишь никак, командир, – резюмирует ящер. Броня его корпуса из нержавейки блестит в темноте, отражая блеск плазмы.
Грохот «кегель» сменяется радостным охом, когда исполин поражает в броске ряд баллонов, опять собирая из них новый строй, уже целясь булыжником.
В те года он с драконом – таким же укрывшимся в недрах земли дезертиром – ночами стирал с лика пустоши все те руины, что помнили прошлое. Славы Холм – исполинский курган, что воздвижен из мусора, из тех обломков их прежнего полиса – место могилы минувшего, где твердь стен сохранила лишь тени от жителей, их силуэты – испепелённых в один миг, в них вплавленных. Тех, кто пытался спастись, но не смог.
Тех, кто был и родными их нынешних – всех, кто живёт наверху, сидит в зале Совета. Всех – и виновных, и в том же безвинных.
Имел ли он право стереть эту память, лишив её их – и пытаясь создать время лучше? Ведь прошлого пепел порой зажигает огонь реваншизма.
И мог ли он верить, что сущность людская меняется? Что не повторится то прошлое, кое ему порой снится?
– Завтра снова парад?
– Поздно вечером, в сумерках, – прежний градоправитель бесстрастно взирает во тьму, сидя подле товарища.
– Это отлично. Уж вновь налетаюсь!
Дракон распростёр свои крылья – все восемь – и радостно выскалился. Плазма во рту меж зубов засияла как зарево. Как будто новый рассвет среди тьмы.
– Представляешь – они до сих пор принимают меня за макет!
– Пусть в то верят. Пусть так.
– Ты наивный. Как ты стал тогда командиром, как эти приказы тогда отдавал? Как и я – столько душ положил…
Дракон щёлкает пастью, и дым изо рта завивается в кольца. Их пятеро – три над двумя.
– О – гляди, как выходит! Фурор на параде устрою. Пусть думают – магия, лучший макет с сотворения города.
– Помолчи, – вполуголоса молвит старик, глядя вдаль в пустоту – и словно видя ушедшее.
– Это прошлое. Пусть оно будет мертво. Я пытался их всех сделать лучше – всех тех, кого смог разыскать. Кого смог с тобой вырастить. Смог научить жить их в мире. Решать всё без крови.
– Так не бывает. Ты знаешь то сам, командир. Не они – так потом, через лет шестьдесят – к Юбилею грядущему всё повторится однажды… – вздыхает дракон, расплетясь во весь рост, заняв тем всё убежище.
– Я смогу.
– Ты себе хоть бы веришь?
Во тьме все три глаза дракона сияют как звёзды – взирая на Архивариуса. На командира в той жуткой войне всепогибели, всеистребления.
– Я верю, – негромко твердит вполуголоса старец, взирая во тьму – видя там блеск глаз чудища – словно те звёзды.
– Я верю.
Дарио Самак
Фёдор Иванович вспотел.
То ли из-за того, что день оказался жарким, так как начиналось лето, то ли из-за страха быть пойманным с поличным.
А причину страха сформировал новый приказ из Министерства Труда и Взаимоотношений, куда Фёдор Иванович устроился год назад работать на должность архивариуса ценных бумаг.
Ему поручили заведовать целым отделом, расположенным в полуподвальном помещении огромного офисного здания Министерства, имея в подчинении двух студенток-помощниц и уборщицу, приходящую по средам. Но уборщица почему-то приходила по субботам, и не была заметна.
Этот архив содержал информацию обо всех жителях, которые трудились и имели взаимоотношения на рабочем месте.
Разрешённые взаимоотношения.
Неразрешённые взаимоотношения на рабочем месте не разрешалось архивировать, так как их не разрешалось иметь.
Новый внутренний приказ пришёл утром на электронную почту, куда обычно приходят все приказы от всех заказчиков, клиентов, бухгалтеров, а также от различных министерств и ведомств. Чаще всего — когда что-то случалось.
И вот случилось.
Этот утренний приказ.
Странный.
Фёдор Иванович достал новенькую пачку детских влажных салфеток (без отдушки и спирта, так как боялся пахнуть женским ароматом весенней свежести и при этом боялся, что все узнают, что он втайне ухаживает за лицом и наносит на ночь крем с пептидами от морщин, а спирт совсем не полезен для кожи) и вытер проступившие капельки пота.
Обе студентки сегодня опаздывали на работу, так как у них началась сессия и они отпросились.
Архивариус решил даже в таком случае обнаглеть и расстегнуть рубашку, так как понял, что совсем один на этаже, и никто его не увидит в таком непотребном виде офисного работника среди груды папок и скоросшивателей в полуподвальном помещении (чего раньше себе не позволял).
Но в полуподвальном помещении все-таки имелось место, откуда можно было увидеть непотребный вид работника архива. Это оказалось окно, всего одно, и виднелось оно только наполовину.
И вдруг в него постучали.
— Я почти тут, — крикнул Фёдор Иванович, наскоро застёгивая рубашку, которая плохо сходилась в области живота.
Жар в голове усилился от неожиданности появления никогда не посещавшего архив через окно посетителя в окне и увеличил потоотделение, сформированное утренним страхом.
— Вы не подскажете, почему я вижу вокруг одну пустоту и черноту?
Фёдор Иванович посмотрел на приказ.
Он, конечно, сначала хотел посмотреть на окно, но почему-то посмотрел сначала в распечатанный лист, который держал в руке, так как ему показалось, что сегодняшний утренний приказ каким-то образом связан и с чернотой, и с пустотой.
"Не удалось", — вдруг промелькнула мысль в голове архивариуса.
— А я почём знаю? Вы вообще кто? Я же просто тут работаю, у меня вот есть работа и приказ, я ничего не знаю про черноту, — пуговица в области шеи никак не хотела попадать в законное отверстие для того, чтобы как следует застегнуться.
— А я просто человек! А вы — целое Министерство Труда! И Взаимоотношений! Так вот и потрудитесь объяснить! К чему всё относится! Я вообще хотел сначала пойти в Министерство Связей и Браков, так как я женат, но его там нет! Там чернота! А вы есть. Дайте мне тогда труд, чтобы разобраться с отношениями, хотя бы. Труд то есть?
— Приказ у меня! Вот полюбуйтесь! Какую дату видите? — Федор Иванович, не подходя к окну, начал махать листом формата "А4" с гербовой печатью в шапке и важной подписью внизу.
— Тогда я пойду к вашему начальству, к настоящему Министру! — сказал человек и перестал быть слышен.
Было похоже на то, что он ушёл.
Обычно, когда люди уходят, перестают быть слышимыми.
Но сегодня Фёдор Иванович почему-то подумал, что человек мог пропасть навсегда.
Из-за черноты и пустоты.
"А позвоню-ка я студенткам, не исчезли ли они. Если не ответят, то вполне может случиться, что и приказ будет недействителен, и я спокойно тогда пойду чайник ставить", — подумал архивариус и достал очередную влажную салфетку.
Но далее произошло то, чего работник архива не ожидал даже от самого себя.
Он достал календарь.
Из секретного ящика письменного стола, запертого обыкновенно на ключ.
Далее взял самую толстую лупу и включил инфракрасный свет от обогревателя на батарейках. Затем он включил старый, но пока исправный, вентилятор на полную мощность и начал разбрызгивать жидкость синего цвета прямо на календарь, который от этого вдруг зашипел и запузырился. Потом достал зачем-то калькулятор, у которого отпали почти все кнопки. Затем включил старый, пыльный проектор, который давно считался нерабочим. И на стене, покрытой облупившейся штукатуркой, появилась тусклая, мерцающая проекция.
— Вот он, мой касатик, заархивированный календарный год, — сказал вслух слуга закона. — Я разархивировал тебя, моя прелесть. Сейчас всё исправим. А потом чай. Покажу вот я вам черноту с пустотой. Мои года, моё богатство. Теперь всё совпадёт. Дата приказа и дата в паспорте. А ты говорила, что нет развода, моя Бусичка.
И после этого архивариус пошёл ставить чайник.
И заархивировал свой паспорт.
Чтобы наверняка.
Дьюк Николсон
Иван Ильич работал в архиве много лет. Наверное, с рождения было предопределено, что архив станет его рабочим местом, потому как фамилия у него была — Порядкин.
Среди бесконечных рядов с папками и документами, где пахло пылью, старой бумагой и кожей—Иван Ильич Порядкин чувствовал себя счастливым. Он аккуратно расставлял папки, со всей ответственностью относился к документам, с улыбкой встречал тех, кто приходил к нему за помощью.
В дверь несмело постучали, в кабинет вошла худенькая, маленькая, как птичка женщина. Не смотря на свой почтенный возраст Анна Кузьминична была в ярком платье и старомодной шляпке в тон.
— Здравствуйте , голубчик,—женщина сощурилась,пытаясь разглядеть имя и отчество архивариуса, но так и не разглядев продолжила
—Мне нужны документы за 2010 год. Мой сын..—женщина приложила платок к глазам, дрожащей рукой,—..не вернулся из экспедиции. Сердце не на месте. Помоги мне, милый человек! Прости, не разгляжу имени.
—Иван Ильич
—Имя какое хорошее- Ванечка! А я-Анна Кузьминична, будем знакомы,— и она протянула худенькую руку архивариусу.
Иван Ильич улыбнулся.
—Рад знакомству, присаживайтесь, минутку.
Он шел не спеша, даже с закрытыми глазами, легко нашел бы нужную папку, но сейчас прошел мимо нее.
В чулане, где были все его личные вещи, он взял папку с наклеенной надписью «2010 год» и пронес женщине.
—Вот документы. Позволите мне вам помочь?
—Спасибо, я нашла очки, но не откажусь от помощи. Сильно волнуюсь.
Иван Ильич нашел нужную информацию.
—Ну, вот видите, экспедиция завершена, но участников, в том числе Иванова Сергея Васильевича, отправили в другое место, без права общения с родными.
- Ох, -женщина перекрестилась, а потом, прижав руки к груди, заплакала.
Иван Ильич привычно протянул стакан с водой, а потом провел старушку до двери, под бесконечные слова благодарности.
Иван Ильич долго сидел на одном месте и смотрел на улицу в небольшое окошко.
Он снова нарушал закон, но иначе не мог.
Анна Кузьминична впервые пришла к нему год назад. Всё было точно так же- стук, слезы, переживания. Она хотела знать о сыне. А когда в документах они нашли информацию о его гибели, она ревела белугой, а его сердце рвалось на части, от сострадания к её горю.
Когда через месяц она снова пришла и всё повторилось, Иван Ильич навёл справки и узнал, что Анна Кузьминична давно похоронила своего сына. Живёт одна, в небольшом домике, в трёх улицах от архива. А ещё она болеет деменцией. Ее память точно пазл. Остались лишь отдельные кусочки, которых становится все меньше. Каждый день - словно чистый лист. Снова и снова накатывает страх за сына, а потом душу рвет боль потери.
Иван Ильич не стал мириться с этим. Он не мог воскресить сына Анны Кузьминичны или вернуть ей здоровье, но дал спокойствие.
Архивариус стёр целый год и переписал его снова. Нет, для других посетителей папка была настоящей, и только для одного постоянного посетителя год был уничтожен и переписан.
Он встречал её с улыбкой, знакомился каждый раз, как первый и дарил надежду и спокойствие. Иван Ильич был уверен, что во всем нужен порядок, а в душе прежде всего.
🥇 1.
Дьюк Николсон :: 69
🥈 2.
Ибрахим Элуахаби :: 64
🥉 3.
Гэвин Вайнгартен :: 50
4.
Дарио Самак :: 47
.
