Литературный портал Литкульт

Право голосовать за работы имеют все зарегистрированные пользователи уровня 1 и выше (имеющие аккаунт на сайте до момента начала литературной дуэли и оставившие хотя бы 6 записей на сайте).

Голосование проходит по классической для ЛитКульта системе: необходимо распределить участников битвы по местам. Лучший рассказ - первое место... худший (по вашему мнению) - третье место.

В целях сохранения анонимности голосования, просим в комментариях оставлять только критику/мнение конкретно по текстам, не обозначая свой рейтинг.

Флуд и мат будут удаляться администрацией литературного портала «ЛитКульт».

Тема матча: Девушка, коллекционирующая чужие последние фразы.
Максимальный размер текста: 5000 знаков с пробелами.

Голосование продлится до 11 июля.

Натали Пол

Девушка по вызову

Девушка была хороша. Хрупкая   блондиночка впорхнула в офис так легко и эффектно, что наши дамы на минуту замерли и затихли, а мужчины дружно примагнитились взглядами к одной точке... декольте у   явления было сказочное. Голос, впрочем, тоже.

- Добрый день! Службу спасения диалогов вызывали? - проворковала красотка.

Мы ошарашенно внимали говорящему чуду.

- Мария Семёновна, вы что-то отвечали Антонине Борисовне? Продолжайте, пожалуйста!

И девушка щелкнула пальцами.

Тут все словно отмерли: зашевелились и заговорили, кто-то полез   в ящик стола, кто-то схватился за мышку, кто-то открыл окно. Девушку вдруг перестали замечать, будто ее и не было - только легкий ветерок гулял между столами, чуть прикасаясь к бумагам, волосам и мыслям...

А начатый до этого спор двух наших офисных врагинь продолжился по нарастающей.

- Да вы вечно опаздываете, Антонина Борисовна... У меня тоже внук в детском саду, но мы рано встаем и выходим вовремя, в крайнем случае, берём такси!

- Ну дааа, красиво жить ведь не запретишь, Мария Семёновна!... - собеседница радостно приготовилась следом выплюнуть знаменитое "наши люди в булочную...", уже даже   начала шевелить губами - но звук будто выключили.

- да нууу... - язвительно протянула пунктуальная Мария Семёновна. И тоже - продолжила нечто, видимо, уничтожающе презрительное, но уже совершенно   беззвучно.

Обе уставились друг на друга и синхронно вопросили:

- А? Что?

Перепалка как-то сразу сошла на нет, дамы словно резко потеряли к ней вкус и принялись за рутинные дела.

Через час привычного монотонно-вибрирующего гудения и постукивания   мы уже плыли по волнам рабочего дня в привычном режиме. Мужчины по двое-трое потянулись курить, женщины перебрасывались ворчаниями-восклицаниями, периодически прикладываясь к телефонам.

Хорошенькая блондинка прохаживалась по офису вместе с ветерком, но ее по-прежнему никто не замечал. Никто, кроме меня.

Впрочем,   мне было тогда особо не до наблюдений - отчёт горел синим пламенем, а голова болела после первых дачных выходных и ничего не соображала. Единственное, что показалось не совсем обычным, но при этом вполне благостным: обстановка в офисе   была вполне сносная для понедельника, никто ни разу не повысил голоса, ничего не уронил, ничем раздражённо не хлопнул...

А потом меня вызывал шеф. Отчитывать за отчет, естественно.

Весьма   нехотя плетясь по коридору, я вдруг обнаружил, что чудо плывет рядом - прямо по воздуху, даже не перебирая стройными ножками... во всяком случае, мне так показалось. Да мало ли что привидится в такой   напряжённый момент и в таком состоянии?

А вот дальше действительно произошло нечто невероятное.

После разгромного начальственного монолога (Пал Палыч тоже, видать, открыл накануне дачно-шашлычный сезон и теперь маялся похмельем и отрывался на мне по полной) вдруг наступила звенящая тишина.

Я-то и так топтался молча, пока шумела буря. Девушка тоже тихонько сидела себе в кресле   с другой стороны длинного стола, мило улыбаясь. Но шеф...   Сначала он с минуту открывал и закрывал огнедышащую пасть, затем вскочил, снова сел и нажал на кнопку селектора. Мигом явилась секретарша Людочка и преданно воззрилась на патрона - говорить в такой ситуации   ей тоже не полагалось.

Короче, не поверишь: через пять минут я выскочил из зловещего кабинета, как приговоренный (и тут же помилованный) из петли, да ещё и с подписанным отгулом (за авральный праздничный )   - но со строгим предупреждением, что отчёт должен быть загружен в "Контур.Архив" ровно через сутки, к 8.00!

И это ещё не всё.

Когда я, забрав флэшку с горе-отчётом, уходил домой в разгар   рабочего процесса, никто ни о чем меня даже не спросил. А на следующий день шеф лично зашёл в офис и объявил всем о   внеочередном корпоративном выезде на базу в Горном Алтае. Со вторыми половинками и детьми!  

Всю оставшуюся неделю мы обсуждали детали поездки   и потрясённо наблюдали, как Антонина Борисовна и Мария Семёновна дружно занимались организацией культурной программы... Девушка по вызову   больше не являлась, о ней было просто забыто. Напрочь.

.......... Вот. А ты говоришь,   нет такой службы. Телефончик скинуть?

Альфред Молина

В хосписе «Тихая гавань» все звали её просто Лия. Для врачей она была странной волонтёркой с глазами цвета неба, которая никогда не ела больничную еду и появлялась в коридорах бесшумно, как тень. Но для тех, кто лежал здесь последние дни, она была последним утешением.
Её дар был проклятием и благословением одновременно. Стоило ей коснуться руки умирающего, как боль больного отступала, а перед внутренним взором человека проносились самые светлые моменты его жизни. Лия забирала их страх, их сожаления, их невысказанную ярость себе, оставляя лишь умиротворение. Это было похоже на исцеление души. Звуки исчезали, запахи лекарств растворялись, и Лия проваливалась в густой, обволакивающий мрак чужой души. Там, в этой бездне, она не видела картин прошлого. Она чувствовала их. Невыносимую тяжесть невысказанных слов, страх перед небытием и главное, Лия слышала последние слова каждого умирающего. Это были эмоции. Чистое звенящее раскаяние за брошенного щенка, или зависть к соседу, или внезапная радость от воспоминания о первом поцелуе.
Но почему нимфа, существо из древних легенд, выбрала этот серый каменный склеп?
— Ты боишься? — спросил как-то ее старик. Рак лёгких выжег его изнутри, но разум оставался ясным.
Лия сидела рядом, держа его сухую ладонь в своих руках. Вокруг него клубилась тьма, чёрная, густая зависть к тем, кто будет жить без него.
— Я устала, — честно ответила Лия. — Я устала носить в себе тысячи чужих смертей.
— Почему ты это делаешь? У тебя ведь есть выбор. Ты другая. Я вижу свет сквозь твою кожу.
Она горько усмехнулась:
— Когда-то я любила одного из вас. Смертного. Он умирал от лихорадки. Я могла спасти его, отдав каплю своего бессмертия. Но я испугалась. Испугалась стать человеком. И он умер один, зовя меня по имени, которого я ему так и не назвала. С тех пор я искупаю вину. — Закончила она мысленно.
— Значит, мы для тебя наказание?
— Нет. Вы моё спасение. Позволите помочь вам уйти легко?
Старик кивнул. Их пальцы переплелись. Комната наполнилась запахом летнего дождя и сирени, ароматом его юности. Старик улыбнулся и закрыл глаза навсегда.
Трагедия Лии заключалась в том, что каждое такое прикосновение стоило ей частицы самой себя. Её человеческая оболочка истончалась. Кожа становилась прозрачной, под ней проступал пульсирующий свет.
В следующей палате лежала девочка лет десяти, Алиса. Лейкемия превратила её в хрупкую фарфоровую куклу.
— Привет, принцесса, — тихо сказала Лия, присаживаясь на край кровати.
Девочка открыла огромные, недетские глаза.
— А ты ангел? Мама говорит, что Бог посылает ангелов забирать нас на небо.
Лия почувствовала, как сердце сжимается. Душа ребёнка была чистой, сияющей, но окутанная ужасом неизвестности.
— Почти угадала. Я проводник. Хочешь, покажу тебе твой самый счастливый день?
Алиса протянула тонкую ручку. Лия взяла её.
Мир погас для них обеих.
И вдруг всё пошло не так.
Обычно Лия видела воспоминания пациента: первый велосипед, щенка, мамину улыбку. Но сейчас она увидела другое. Вместо солнечного дня она провалилась в пустоту. И там, во тьме, раздался голос — тот самый голос, который она слышала в момент смерти своего возлюбленного несколько столетий назад. Голос был полон ужаса и предательства.
- Ты думала, можно бесконечно красть жизнь, чтобы отдавать её другим? — пророкотало эхо.
Лия попыталась разорвать контакт, но хватка маленькой девочки оказалась стальной.
- Кто ты? — крикнула Лия в пустоту.
Голос изменился. Он стал детским, звонким, но абсолютно лишённым эмоций.
- Мы ждали тебя. Мы голодны. Ты кормила нас годами, забирая их страхи. Теперь мы заберём тебя.
Лия поняла страшную правду, но слишком поздно. Пациенты хосписа были чисты, они уходили с миром. Но их страх, ужас перед концом. Она впитывала его, считая своим бременем. Но она ошибалась. Этот яд копился внутри неё все эти годы. Она была не спасителем, а всего лишь сосудом.
Тьма начала сгущаться, принимая форму большой воронки прямо над кроватью Алисы. Девочка смотрела на Лию мёртвыми, стеклянными глазами.
- Отпусти! — взмолилась Лия, чувствуя, как её собственное тело начинает рассыпаться в пыль. Свет внутри Лии вспыхнул последний раз ослепительно белым. Раздался звук рвущейся реальности, похожий на беззвучный вопль. Палату залил невыносимо яркий свет, заставивший медсестру в коридоре зажмуриться. Когда она вбежала внутрь через секунду, палата была пуста. Ни девочки, ни странной девушки волонтёра нигде не было.
Ветер за окном хосписа выл так тоскливо, словно оплакивал каждую оборванную здесь жизнь. Её собственное бессмертие давно превратилось в бесконечную пытку временем и памятью. Она больше не помнила вкуса собственной радости, только чужую боль. В этом сером месте не было ни света в конце тоннеля, ни утешения, лишь тихое угасание.

Кэтрин Кинер

Она начинала с малого — с обрывков, которые люди выбрасывают, как кожуру от яблока.

Сначала это были случайности: фраза в подъезде, сказанная чужим голосом в телефонную трубку; чужой смех в кафе, оборванный на вдохе; чья-то реплика в метро, растворившаяся между станциями, как будто её и не было. Но однажды она заметила закономерность: самые настоящие слова люди произносят не в начале разговора и не в середине. Самые настоящие — в самом конце.

Перед тем как связь оборвётся.

Перед тем как дверь захлопнется.

Перед тем как человек поймёт, что больше ничего не скажет.

Она начала их собирать.

Сначала — в заметки телефона. Потом — в маленькие бумажные карточки. Потом — в старую коробку из-под лекарств, которую держала в нижнем ящике стола, под вещами, которые не носят, но и не выбрасывают.

Первой была женщина в очереди в аптеке. Она долго спорила с фармацевтом, потом резко замолчала, будто вспомнила что-то важное, и сказала в пространство, уже не адресуя никому:

— Я просто не успела быть счастливой.

Потом повернулась и ушла, оставив после себя запах дешёвых духов и ощущение, что воздух стал тоньше.

Вторая фраза досталась ей от мужчины у банкомата. Он говорил по телефону, голос был сухой, деловой, почти злой. А потом вдруг смягчился и стал чужим самому себе:

— Скажи маме, что я всё-таки пробовал.

Он нажал «завершить вызов» раньше, чем ответили.

Она не всегда понимала, зачем это делает. Иногда ей казалось, что она просто фиксирует трещины на поверхности мира. Как будто реальность — это стекло, и в конце каждого человека оно чуть-чуть звенит.

Она научилась ждать.

Не разговора — а финала.

Это было странное ожидание: как будто ты охотишься не за людьми, а за тем моментом, когда они перестают притворяться, что у них есть продолжение.

Однажды она встретила мальчика на автобусной остановке. Он спорил с кем-то по видеосвязи, потом долго молчал, глядя в экран, и сказал почти шёпотом:

— Я всё равно тебя выдумал лучше, чем ты есть.

И отключился.

Она записала это сразу же, не доверяя памяти.

Со временем у неё появилась система. Она делила фразы по категориям: «прощения», «отрицания», «ложные шутки», «чистые признания», «ошибки, сказанные слишком поздно». Иногда она перечитывала их вечером, как другие читают новости или молитвы.

Но странность началась позже.

Фразы стали повторяться.

Не буквально — интонацией.

Как будто люди, которых она никогда не встречала, говорили одними и теми же голосами. В разных городах, в разных квартирах, в разных концах чужих историй.

— Я не хотел, чтобы так получилось.

— Если бы ты знала заранее…

— Передай, что я был здесь.

Однажды она поймала себя на том, что ждёт собственную последнюю фразу. И от этой мысли стало холодно, как от сквозняка в закрытой комнате.

Она начала проверять себя: что бы она сказала в конце? Кому? И главное — успеет ли она это записать.

Но жизнь не даёт репетиций.

Последняя фраза пришла к ней неожиданно, в обычный день, ничем не отличающийся от других. Она стояла в магазине, выбирала что-то бессмысленное — молоко, кажется, или чай — когда продавец вдруг сказал кому-то за спиной:

— У нас система зависла, подождите минуту.

И в этот момент у неё внутри что-то щёлкнуло, как выключатель.

Она поняла, что всё, что она собирала, никогда не принадлежало другим людям.

Это были не их последние фразы.

Это были её способы не произносить свою.

Она вышла на улицу и впервые не стала ничего записывать. Телефон остался в сумке, как ненужный орган.

Город говорил вокруг, как обычно: обрывками, рекламой, смехом, сигналами машин. Люди продолжали оставлять свои финалы где попало, даже не замечая.

А она шла и чувствовала, как внутри неё накапливается тишина — плотная, почти осязаемая, как вода перед дождём.

И вдруг поняла, что у тишины тоже есть последняя фраза.

Просто её ещё никто не успел услышать.