Литературный портал Литкульт

Право голосовать за работы имеют все зарегистрированные пользователи уровня 1 и выше (имеющие аккаунт на сайте до момента начала литературной дуэли и оставившие хотя бы 6 записей на сайте).

Голосование проходит по классической для ЛитКульта системе: необходимо распределить участников битвы по местам. Лучший рассказ - первое место... худший (по вашему мнению) - третье место.

В целях сохранения анонимности голосования, просим в комментариях оставлять только критику/мнение конкретно по текстам, не обозначая свой рейтинг.

Флуд и мат будут удаляться администрацией литературного портала «ЛитКульт».

Тема матча: Журналист, расследующий исчезновение собственного детства.
Максимальный размер текста: 5000 знаков с пробелами.

Голосование продлится до 11 июля.

Вайнона Райдер

Дело № 0

Когда журналисты начинают расследование, они ищут ответ на вопрос: кто виноват?

Он искал другой.

Куда исчезло моё детство?

Первой нестыковкой оказался двор.

На спутниковых снимках он существовал. На старых картах — тоже. Дом стоял на месте, подъезды совпадали, даже ржавая трансформаторная будка сохранилась.

Но двора не было.

Того самого, где рос клён с раздвоенным стволом. Где качели скрипели даже без ветра. Где летом асфальт пах плавленой смолой.

Он обошёл весь квартал трижды.

Место было правильным.

Неправильной была память.

Вернувшись в редакцию, он открыл новый документ.

«Расследование. Исчезновение детства. Рабочее название».

Коллеги решили, что это будет большой психологический материал. Ностальгия. Эффект ложной памяти. Возрастные искажения.

Главный редактор усмехнулся:

— Только не забудь поговорить с мамой.

Он поговорил.

Мать долго молчала.

Потом сказала странную вещь:

— Ты никогда не любил этот двор.

— Мам, я там вырос.

— Нет.

Она произнесла это спокойно.

Слишком спокойно.

— Ты всегда просился домой.

Он поднял архивы.

Старые фотографии.

Школьные альбомы.

Плёнки.

На каждой фотографии до восьми лет он улыбался одинаково.

Не счастливо.

Будто фотограф говорил:

«Улыбнись.»

И он послушно выполнял команду.

На одной фотографии дети лепят снеговика.

Все в снегу.

Кроме него.

Он стоит в стороне.

Будто появился позже.

Или раньше.

Следующей была школа.

Классная руководительница узнала его сразу.

— Конечно помню.

— Каким я был?

Она нахмурилась.

— Тихим.

— А друзья?

— Были...

Она задумалась.

— Странно...

— Что?

— Не могу вспомнить ни одного имени.

Она открыла выпускной журнал.

Напротив его фамилии кто-то когда-то карандашом написал:

«Не задавать вопросов.»

Запись была старой.

Ластик не смог её стереть.

Он стал работать как привык.

Интервью.

Запросы.

Архивы.

Свидетели.

Каждый вечер стена квартиры покрывалась новыми нитями расследования.

Фотографии.

Карты.

Газетные вырезки.

Даты.

Но чем больше материалов он собирал, тем сильнее исчезало само дело.

Факты словно отказывались складываться.

Словно кто-то каждый раз незаметно переставлял кусочки мозаики.

В городском архиве ему вынесли коробку без номера.

— Это вообще не должно было сохраниться, — сказала архивистка.

Внутри лежали подшивки местной газеты.

За двадцать семь лет назад.

На третьей полосе маленькая заметка.

«Во дворе дома №14 пропал восьмилетний мальчик. Поиски продолжаются.»

Ниже фотография.

Он смотрел на себя.

На снимке был он.

Те же уши.

Та же нелепая чёлка.

Та же куртка с нашивкой ракеты.

Он несколько минут не мог вдохнуть.

Статья обрывалась на одной фразе.

«Ребёнок не найден.»

— Это ошибка, — сказал он матери.

Она не спорила.

Только поставила чайник.

— Почему ты молчала?

— Потому что ты вернулся.

— Я никуда не исчезал!

Она посмотрела на него так, как смотрят на смертельно больных.

С жалостью.

— Исчезал.

На девять дней.

Тебя искал весь город.

Водолазы.

Милиция.

Добровольцы.

А потом утром ты сам пришёл домой.

Сказал, что просто гулял.

И больше никогда об этом не говорил.

Он не помнил.

Совсем.

Девять дней.

Будто кто-то аккуратно вырезал кусок жизни.

Не размазал.

Не испортил.

Именно вырезал.

Он нашёл бывшего следователя.

Старику было под девяносто.

Тот долго рассматривал журналиста.

Потом неожиданно сказал:

— Значит, вырос.

— Вы помните дело?

— Помню, потому что мы его закрыть не смогли.

— Почему?

Старик достал папку.

Она была пустой.

Совершенно.

— Все материалы исчезли.

— Как?

— Не знаю.

Фотографии пропали.

Протоколы пропали.

Записи допросов пропали.

Осталась только обложка.

На ней красным карандашом было выведено:

«Вернулся не тот.»

В ту ночь он впервые увидел сон.

Он шёл через лес.

Маленький.

Восемь лет.

Между деревьями кто-то шагал рядом.

Не приближался.

Не отставал.

Когда мальчик обернулся, лица у спутника не было.

Только тёмная гладкая поверхность.

Как экран выключенного телевизора.

И голос.

Очень спокойный.

— Когда станешь взрослым, обязательно вернись за собой.

Он проснулся от собственного крика.

Последний адрес привёл его к заброшенному детскому лагерю.

Именно там, как выяснилось, в последний раз видели пропавшего мальчика.

На ржавых воротах ещё висела табличка.

«Смена окончена».

Будто лагерь ждал детей, которые должны были выйти ещё вчера.

Он вошёл в пустой корпус.

Пыль лежала нетронутой десятилетиями.

В конце коридора стояла дверь.

За ней — маленькая комната.

Стол.

Стул.

И коробка.

Та самая жестяная коробка из-под печенья, какие были почти в каждом доме девяностых.

Внутри лежали его вещи.

Зелёный стеклянный шарик.

Пластмассовый динозавр с отломанным хвостом.

Потрёпанная книжка про пиратов.

И кассета с наклейкой.

«Последний день».

Он вставил её в старый магнитофон, чудом сохранившийся рядом.

Послышалось шипение.

Потом детский голос.

Его собственный.

— Если ты это слушаешь, значит, ты всё-таки вырос.

Пауза.

Очень длинная.

— Только не ищи меня.

Я специально остался здесь.

Потому что кто-то должен помнить, каким ты был до того, как научился всё объяснять.

Запись оборвалась.

В пустом лагере стало так тихо, что он услышал собственное дыхание.

Журналист закрыл блокнот.

Впервые за двадцать лет он понял, что не каждое расследование заканчивается публикацией.

Некоторые заканчиваются тем, что ты находишь пропавшего.

И выясняется, что пропал вовсе не ребёнок.

Пропал взрослый, который однажды перестал им быть.

Джеймс Белуши

 Я захлопнул ноутбук с сознанием исполненного долга. Первые эфиры прошли на «ура», теперь и целый цикл репортажей утвержден. Может, замахнусь даже на целый фильм - с  иронически-философским авторским текстом,  с красивой хроникой... Пальчики оближешь, цинично говоря. Очень удачно я попал в тему – люди  легко раскрываются в ответ на вопросы о своем детстве. Даже про тогдашнюю убогость и отцовский ремень вспоминают с такой мечтательной улыбкой, будто не комаров кормили на бабушкином огороде, а валялись на сочинском пляже.

 Не знаю, почему я взялся именно за эту тему. Моё детство было… нормальным. Я не голодал. Меня не били. У меня не было ни папеньки-алкаша, ни мамочки-истерички. Непонятно, почему меня так бесят мои детские фотографии и вообще ностальгия о золотом детстве. Недавно рассуждали в каком-то спектакле: взрослые вечно смотрят на детей свысока, а на самом деле им не дотянуться до уровня детских переживаний, даже если встанут на цыпочки.

Меня неожиданно зацепило. Да уж, куда там пубертатным влюбленностям до того чувства вселенского одиночества, которое испытывает ребенок, вырванный из дома, в детской больнице. Или чудовищное унижение, когда садиковская группа с подачи воспитательницы дружно скандирует: «Ешь кашу!», а ты позорно блюешь принародно, не в силах впихнуть в себя эту гадость. Или гримаса ненависти на лице училки,  а ты тупишь, оглушенный и замороженный этой ненавистью. Короче, жизнь – боль, а жизнь ребенка болезненна десятикратно, он не умеет анализировать происходящее, да и аварийный выход в виде «а пошло оно все…» ему пока неведом. Ладно-ладно, все мы разные.  Господа уравновешенные оптимисты, вам молча аплодирую.  

Итак, я захлопнул ноут, и сразу же зазвонил телефон.  

 - Добрый вечер, Борис, это Лена.

Голос вроде знакомый, но… Я помедлил, соображая, а она сразу продолжила, похоже, отрепетировала реплику:

 - Мы  встречались года четыре назад, если помнишь. Мне надо с тобой поговорить.

 Почему-то я сразу согласился. Она говорила очень спокойно, я подумал, разговор будет деловой. Роман наш был недолгим. Я вспоминал эту историю, пока шел на встречу, и неприятных предчувствий у меня не было. Все получалось тогда как-то само собой и ни к чему не обязывало. Была эта Лена вполне симпатичной, мягкой, молчаливой…слишком правильной, пожалуй. Нам же подавай перчинку с чертовщинкой, нам же, дуракам, иначе неинтересно. Мне довольно скоро стало скучновато. Может, она это и почувствовала – стала реже звонить, потом и вовсе пропала с горизонта. Без объяснений и обид, чему я, честно говоря, был только рад.

Она за эти четыре года не изменилась, чуть пополнела, но ей это даже шло. И вывалила она на меня свою информацию сразу, так что я просто впал в ступор. Оказывается, встречалась она со мной исключительно потому, что решила завести ребенка. Ребенка для себя, как одно время было модно говорить. Наврала, что принимает таблетки, а когда добилась желаемого, аккуратно завершила отношения.

- А теперь-то что?! – возопил я, когда обрел способность говорить.

- Ты же в интервью сказал, что один и детей нет…

- То есть ты меня пожалела, что ли?! – меня просто распирало злостью, как закипающий чайник.

-  Не знаю, - она, похоже, растерялась, но быстро собралась. – Мне от тебя ничего не нужно. Я нормально зарабатываю. Поддерживать отношения с отцом ребенка не планировала изначально. Просто… со временем стало казаться, что это все-таки неправильно, когда отца нет в принципе. Переоценка ценностей, знаешь ли. Не подумала, что тебе-то это, может быть, и не нужно. Если что, извини и забудь.

Дура, расчетливая, хладнокровная, полная дура!

Я ухитрился не проорать это вслух. Встал, с грохотом отодвинул стул. Прежде чем уйти, спросил тоном инспектора угрозыска:

- Отчество какое дала?

- Борисович.  

- А назвала? – тут она неожиданно смутилась.

- Б-боря…

Если бы это было не в кафе, я наверняка разбил бы пару тарелок. Да что уж там, целый сервиз бы раскокал.

Я терпеть не могу свое имя. Оно отдает чем-то колхозно-партийным, были у меня даже намерения  переименоваться, да больно хорошо с фамилией сочетается – Борис Белов, так что ладно, передумал…

Но Борис Борисыч?!

Я сел и посмотрел на нее повнимательней. Она от своих признаний порозовела и, пожалуй, похорошела. Эх, голубушка, а ведь и для тебя все не так просто, как ты хочешь представить…

В общем, в воскресенье  я оказался в знакомом подъезде, с тортиком и игрушечной  машинкой. Лена открыла дверь. За руку она держала Бориса Борисыча. Мальчишка был модно подстрижен и угрюм. Я подарил машинку. Ребенок пробурчал «спасибо». Воспитанный. Повисла пауза.

- Я пока на кухне закончу, а ты покажи Борису железную дорогу, - быстро сказала Лена и ушла.

- Ты как я, - утвердительно сказал ребенок.

- В смысле?

- Ну Борис.

- Ага.

 Он насупился еще больше. Будто реветь собрался.

-  У меня паровозик свомався. – «Р» у него получалось здорово, а «Л» не очень.

 Глядел он исподлобья и был чертовски похож на мои детские фотографии. Да уж, не отопрешься… Что ж, парень, если двое глупых взрослых позволили тебе оказаться в этом неуютном мире, ничего тут не поделаешь.

И мы пошли чинить паровозик.

Джон Бернтал

Репортаж мелками на асфальте

Оля, сколько себя помнила, совершенно не умела отдыхать. Потому самой ужасной для неё была угроза отпуском. Он уже маячил из-за угла отсутствием работы, ехидно тряс мерзотной генеральной уборкой и вышвыриванием Ольгиного паучьего зоопарка прочь из дому. Было жутко от неотвратимости происходящего и безысходности грядущего.

Начальство практически пинками доставило Ольгу в отдел кадров, чтобы та расписалась в собственной слабости и приказе. После чего великая Нехочуха была выставлена из любимой редакции на негостеприимную солнечную улицу.

Жара давила и плавила, силясь превратить прохожих в плоские ноздреватые скворчащие румяные до умопомрачения блины. Ольга такую погоду не любила. А чего её любить, когда весь макияж мигрирует с лица прямо в ботинки? Без задёвов!

В общем, чуть добралась до городского фонтана, благо был неподалёку от редакции, и медленно и вдумчиво погрузила туда и без того мокрую кудрявую головёнку (сдался ей инсульт, ага).

В глазах поплыли мыльные пузыри – свои собственные и те, что пускал резвый рыженький малыш, веселящийся в компании измученных родителей.

Села на край фонтана, утёрла мордашку относительно чистым носовым платком и начала переходить к стадии принятия. Ну, а куда деваться. Сосредоточиться не вышло: прямо по Ольгиной ноге проехался самокатчик. Был проклят (громко) и послан (про себя, дети кругом). Пришлось встать. Поковыляла не до больнички, хотя там бы и место, но до дома. Там хотя бы можно было настежь расхлебянить старые, ещё в деревянных рамах, окошки, устроить сквозняк и быть таковой.

По дороге захотелось пончик и кофейка. Было сделано. По привычке после трапезы чуть не вернулась на работу. Грустно развернула себя в обратном направлении.

Заметила девчушку лет семи, которая, весело хохоча и совершенно не задумываясь о возможных травмах, катилась, не держась за руль и растопырив ноги. Только за сидение и держалась, чем случилось.

Рубашечка на ребёнке была в голубую клетку, почти мальчишеская, если бы не банты на плечиках. Шорты были правильными: немаркими, темно-синими. На ногах – почти совсем ещё белые носочки и ярко-алые сандалики с бабочками. В волосах – ленты, в глазах – небо, в голосе – счастье и абсолютная свобода.

Ольга ускорила шаг, почти совсем забыв про травму, но девочка как-то очень быстро свернула за угол, выронив из кармашка детский кошелёк. Журналистская этика приказала долго жить, а вот папараццевское любопытство радостно вышло на первый план. И вот уже в руках у отпускницы – целый детский клад: бордовая юбочка для куклы, пара красивых лиловых пуговиц, свернутая конвертиком желтая обёртка от конфеты и невидимка с бирюзовой стрекозой.

"Это ли не вызов!" – подумала Оля и впилась в расследование зубищами, мыслищами, ну и прочими штуками, которые в работе помогали. Отпуск тихо рыдал где-то в уголке разума.

Ускорила шаг, повернула за тот же угол. Тупик! И куда она могла подеваться, растеряша?

Присмотрелась: двор какой-то удивительно знакомый. И старая, пахнущая кислой сырой землёй "сталинка" в три этажа ростом, и деревянные поседевшие от времени сарайки, разящие бензином и солидолом, и асфальт весь в разноцветных солнышках, "классиках" и "улитках"...

Страшно захотелось того самого мороженого – ванильного и сливочного до неприличия, а ещё черных гренок на постном масле, чтоб с запахом тепла и семечек. Села на покосившуюся лавочку и впервые за долгое время заплакала. Из неё выливались все накопленные недосыпы, недописанные материалы, бесконечная гонка за эксклюзивами, споры с властями, стены, стены, стены, которые нужно пробивать, и пробивать, и пробивать...

Даже солнцу стало стыдно за свой зной – ретировалось за черную грозовую тучу. Вдали уже громыхало. Ольга привела себя в порядок, насколько это вообще можно было, и отправилась по квартирам. Всё-таки сокровище надо было вернуть владелице.

Дверь в квартиру номер три журналистке открыла миловидная статная пожилая мадама. Растеряшей оказалась её внучка Оленька. Её тёзку поблагодарили, предложили испить чаю и разжиться в благодарность баночкой вишнёвого варенья. Ольгиного любимого! С детства! Как тут откажешься, да и смысл – всем же хорошо: и внучке, и бабуле, и Ольге.

В обнимку со своим сокровищем она уже почти вприпрыжку спешила к любимому чайнику. Подгонял ливень, одобряли раскаты грома и улыбались лучистые молнии. Стало почти прохладно.

Дома, когда Ольга полезла за заваркой, на неё откуда-то сверху, прямо на макушку, больно так, уголком вывалился пыльный фотоальбом. И лёг вальяжным котиком у ног. Распластался воспоминаниями по немытому полу и нестиранным тапкам, которым бы уже давно съехать на помойку.

Присмотрелась. На фото – насупленная девочка с лентами в волосах. На ней – рубашка в голубую клетку, синие шортики, почти белые носочки, алые сандалии... Бабушка обнимает девочку одной рукой и придерживает велосипедик другой. Статная мадама. А девочке ни до чего – она свой клад потеряла: кукольную юбку, пуговки, обёртку от конфеты... Всё, что было выменяно-выиграно во дворе у друзей-подружек. Особенно было жаль невидимку с бирюзовой стрекозой.

И после ни одной беззаботной Оли на фотографиях уже не было. Началась школа – новые обязанности, распорядок, заботы. Так и шло: вот это надо, вот это обязательно, а это срочно, серьезнее надо быть, думай, что делаешь, включи голову, какой там тебе велосипед – некогда, дел полным-полно. Детство – кончилось.

Ольга пила чай с вишнёвым вареньем и листала альбом. От конца к началу. Почему-то так казалось правильнее. Расследование было завершено, круг замкнулся. А отпуск... отпуск она как-нибудь переживет. Не век же ему длиться.