Григорий сдул эбонитовое крошево с пистолета и протянул его хрупкой брюнетке:
— Готово.
Проведя пальчиком по грубо вырезанной надписи «Геракл» на рукояти, она вогнала магазин в браунинг и, облизнув пухлые губы, посмотрела на мужчину:
— Это будет его тринадцатый подвиг.
Митинг на заводе Михельсона закончился, и Ленин бодро шагал к машине.
— Владимир Ильич! — окликнул его женский голос.
— Да‑да, — с готовностью он повернулся, но вместо вопроса о ситуации на фронтах увидел дуло пистолета и раззявленный, шипящий рот.
— Геракл пришёл за тобой.
Прозвучало несколько выстрелов — для Ленина они слились в один гремящий шквал, — и оглушённый вождь мирового пролетариата упал на руки соратников. Ленин не потерял сознание и даже просил не наказывать Фанни Каплан.
Но спустя три дня, без суда и следствия, её расстреляли, тело разрубили на части, облили бензином и сожгли в бочке.
Ленина привезли в его кремлёвскую квартиру, сделали перевязку, но пули извлекать не стали. Говорят, они были отравлены. Может быть, поэтому, а может быть, от укола морфия, но его сознание застыло между явью и сном, будто прерванный сигнал радиопередатчика, дребезжащий непрерывным «пш‑р‑пш‑р».
Пули Фанни Каплан пробили не только плоть, но и тонкую мембрану между мирами: образы античной мифологии переплелись с осколками царизма Российской империи, красные стяги, будто жгуты, протянулись в коридорах времени. Молнии Зевса смешались со штыками в мозолистых руках, локоны Афины налипли на чёрные бушлаты, и звёздная пыль с Олимпа, смешанная с кокаином в коробочке из‑под монпансье, щедро осыпала горячечное забытье Ильича.
И приснился ему сон, густой, тяжёлый, как мешанина хлеба с молоком.
Сначала Ленин увидел выжженную равнину. Вдалеке слышался гул революционных толп. Доносилось низкое рычание — будто работал двигатель снегоуборочной машины. Дымились руины фабрики, оттуда вышел то ли кот, то ли лев, в железных латах, с клеймом «Крупп» и с золотой короной на человеческой голове с глупой финно‑угорской улыбкой, будто он понимал, что его вот‑вот убьют, но всё равно шёл сквозь нежную пургу.
Владимир Ильич хорошо знал легенды и мифы Древней Греции, в том числе и подвиги Геракла. Но сейчас этот мощный бородач предстал совсем не героем. Похожий на рабочего с плакатов, в рубахе с закатанными рукавами, с лицом, будто вырубленным топором, он схватил за горло шерстяное недоразумение, считающее себя царём зверей, и начал злобно душить, приговаривая:
— Мы всё возьмём и поделим.
Зверь издох, Геракл содрал шкуру и накинул на плечи. Ленин хотел сказать что‑то о жестокости, о необходимости гуманности, но мысли утонули в народном гуле:
— Мы свой, мы новый мир построим.
Следующей ночью Ленину приснился второй подвиг Геракла, и он оказался самым обычным преступлением в оболочке мифического героизма.
Болото, из которого идёт тяжёлый, пропитанный ядом смрад — или это был запах заводских выбросов? Из тины поднимались головы чудовища: одна, вторая, третья… Геракл рубил мечом, но на месте каждой отрубленной вырастали две новые.
— Нужно прижигать! — крикнул Геракл, и Ленин вздрогнул: он смотрел на него.
— Чего стоишь, Иолай, прижигай! — повторил размахивающий мечом бандит. Ленин поднёс факел к обрубкам шей. Кровь гидры шипела, как кислота, разъедая землю. Поверженная Горгона упала. Геракл смочил наконечники стрел в её ядовитой желчи. Ленин почувствовал, как холод пробежал по спине: это было не просто убийство, а создание оружия массового поражения.
— Чёрт возьми, я что, соучастник преступления?! — проснулся Владимир Ильич, судорожно отёр мокрый лоб и скосился на шприц в железной коробочке.
— И почему он называл меня Иолай?
Морфий дал успокоение, но ненадолго — сны продолжали будоражить воспалённый мозг. Злодеяния ширились. Геракл орудовал с бандой и даже убивал соратников.
Ленин находился под наблюдением врачей, не одобрявших уколы морфия; делали их лишь для обеспечения болеутоления. После инъекции он погружался в созерцание «подвигов» — и всякий раз это было преступление.
На восьмую ночь кони с человеческими глазами ржали, чуя кровь. Диомед
кормил их плотью пленников. Геракл убил царя, перебил стражу и угнал коней. Один обернулся, глядя с укором, над его головой колыхался нимб.
«Насилие порождает насилие…» — прошептал Ленин, но кони уже растворились в кровавой дымке, и оттуда появилась тачанка с намалёванным на заднем борту девизом — «Пустота для всех даром, и пусть никто не уйдёт обиженным».
В душе вождя поселилась тревога, преступления мифического героя снились одно за другим. Он их рассказывал поутру Надежде Константиновне, и та, выкатив и так огромные глаза, гундосила:
— Покайся, Ильич. Тебе скидка выйдет.
Ленин слабо плевал в её сторону:
— Дура, — и требовал морфия.
В ответ супруга ворчала недовольно и, сделав мужу укол, укладывала его в постель, предварительно облачив в странно пахнущую ночную рубаху.
— Что это? — принюхиваясь, спрашивал Ильич.
— Травки, — поспешно отвечала Крупская, — полезный отвар из травок доктор прописал, я им рубашечку твою пропитала, чтобы раны скорее затягивались.
Упокоенный опием, вождь слабо кивал и погружался в сон.
Так прошла неделя.
— Сегодня Геракл убьёт пастуха, — сумрачно пробормотал Ленин, погружаясь в царство Морфея десятой ночи.
Так и случилось. На далёком острове Геракл убил пастуха, затем — Гериона. Коровы мычали, когда их гнали прочь. Кровь великана впитывалась в песок.
«Грабёж под видом подвига…» — проснулся Ленин и, ворочая сухим языком, почувствовал горечь во рту.
Он тяжело уселся на кровати и глянул на своё отражение в мутном зеркале. Оттуда на него смотрел измождённый старик.
Старик вспоминал двенадцатый «подвиг» Геракла — спуск в царство Аида к Харону и Церберу. Вспомнив, он поднял трубку телефона:
— Алло, девушка, соедините с кабинетом Сталина.
Пришёл Сталин. На входе его обыскали, но обнаружился только два медных пятака. Роберт Габалин пристально осмотрел их и, увидев остро отточенные края, побледнев, произнёс:
— Это придётся оставить.
Сталин согласно кивнул:
— Хорошо.
Личный телохранитель Ленина открыл дверь и, козырнув, пропустил к вождю.
— Присаживайтесь, Иосиф Виссарионович, запишите моё политическое завещание.
— Но товарищ Ленин, — начал было тот.
Но Ленин перебил его:
— Нет человека — нет проблемы, только в том случае, если человек сам до своего ухода все проблемы решил. Записывайте, Коба.
Через час Сталин вышел с довольно озадаченным лицом.
Последний подвиг Геракла Ленину долго не снился, но всё же он его увидел. В день, который на Руси называют Емелин день, в день, когда можно молоть что на язык попало, когда говорили: «Мели, Емеля, твоя неделя». Ленин умер.
Он медленно спускался в царство Аида. Истёртые ступени шли вниз. Факелы мерцали, и скрежет зубовный в глубине подземелий холодил и так стылую кровь. Ленин остановился перед тёмными водами Стикса и увидел Геракла, устало сидящего на каменных плитах. Герой сумрачно оглядел Ленина и недобро улыбнулся:
— Что, тоже нечем за проезд заплатить?
— Отнюдь, — прищурился на него Ленин и выкрикнул в темноту:
— Харон, голубчик, где вы там? Давайте сюда, работа есть.
На том берегу загрохотала цепь, и по стальной глади воды пошла рябь. Ильич выудил из кармана пиджака два медных пятака и, раскрыв ладонь, показал Гераклу:
— У меня‑то как раз найдётся пара монет.
Тот оживился и подался вперёд:
— Поделись со мной, путник.
— Сначала ответь, почему ты тут оказался без проездного?
— Эврисфей, — Геракл злобно сплюнул, — лишил меня платы за проезд. Геракл замолчал и отвернулся.
— За что же? — чуть улыбнувшись, спросил Ленин и убрал монеты в карман.
Геракл тяжко вздохнул:
— За то, что не смог выполнить последнее задание трусливого царя Эврисфея.
— Какое? — ехидно сощурился Ленин.
— Убить тебя, — буркнул в сторону герой, — теперь я обречён сидеть тут вечно.
— Именно, — радостно воскликнул Ильич и расхохотался.
Смех каркающим эхом раскатился под каменными сводами и, отразившись от того берега, вернулся вместе с лодкой Харона. Его тёмный силуэт выплыл из тумана.
Ленин протянул монеты Харону:
— Два билета, мне и этому, — он кивнул на понурого героя в набедренной повязке, — садитесь, голубчик, мы своих не
бросаем.
Геракл встрепенулся, живо запрыгнул в жалобно скрипнувшую лодку и помог забраться своему спасителю.
Харон осмотрел монеты Ильича и кинул их в кошель на поясе. Царская медь России глухо звякнула об античное золото.
— Ну что ж, трогай, милейший, — хлопнул сухонькой ладошкой Ленин по истёртому борту, — посмотрим на ваш Элизиум. И водяной катафалк понёс двух героев в вечный пантеон богов. Геракл за его спиной зарыдал.
Зачитывая на Политбюро политическое завещание вождя мирового пролетариата, Сталин не стал озвучивать его странную просьбу — про гранитный мавзолей в виде пирамиды. «И чтобы ни одна собака меня не достала», — эти слова, произнесённые с лихорадочно‑героиновым блеском в глазах, он вычеркнул.
Vkosenko11 Залетный