Литературный портал Литкульт

Право голосовать за работы имеют все зарегистрированные пользователи уровня 1 и выше (имеющие аккаунт на сайте до момента начала литературной дуэли и оставившие хотя бы 6 записей на сайте).

Голосование проходит по классической для ЛитКульта системе: необходимо распределить участников битвы по местам. Лучший рассказ - первое место... худший (по вашему мнению) - третье место.

В целях сохранения анонимности голосования, просим в комментариях оставлять только критику/мнение конкретно по текстам, не обозначая свой рейтинг.

Флуд и мат будут удаляться администрацией литературного портала «ЛитКульт».

Тема матча: Ночной сторож, который охраняет пустоту.
Максимальный размер текста: 5000 знаков с пробелами.

Голосование продлится до 12 июля.

Майло Паркер

Ночной сторож Петров охранял пустоту.

Именно так было написано в его трудовом договоре. Не склад, не территорию, не материальные ценности. Пустоту.

Первое время он решил, что это метафора. Сейчас любят выражаться загадочно. Вместо уборщицы — оператор клининга, вместо грузчика — специалист по вертикальному перемещению масс. Значит, и пустота — какой-нибудь заброшенный ангар.

Но нет.

Начальник привёл его к квадратному участку земли, обнесённому старой металлической сеткой.

— Вот, — сказал он. — Здесь.

— Что здесь?

— Ничего.

Петров посмотрел внимательнее.

Действительно.

Ничего.

Даже трава росла как-то обходительно, словно понимала, что её здесь быть не должно.

— И что делать?

— Охранять.

— От кого?

Начальник вздохнул.

— От всех.

Петров работал уже третий год.

Каждый вечер приходил ровно в восемь, открывал скрипучую калитку, обходил пустоту по периметру, расписывался в журнале и садился на раскладной стул.

Иногда мимо проходили собачники.

— А что тут?

— Ничего.

— Тогда чего сидишь?

— Чтобы так и оставалось.

Они понимающе кивали. Люди вообще любят ответы, которые ничего не объясняют.

За годы Петров привык.

Пустота тоже.

У неё, как выяснилось, был характер.

После дождя она становилась глубже.

Зимой тихонько потрескивала.

Весной будто расширялась на несколько сантиметров.

Он измерял рулеткой. Никто не просил. Просто интересно.

Каждый месяц приезжала комиссия.

Смотрели.

Молчали.

Потом председатель комиссии говорил:

— На месте.

Все облегчённо выдыхали.

Однажды молодой проверяющий спросил:

— Простите, а если её украдут?

Старшие посмотрели на него так, словно человек предложил вынести Волгу в чемодане.

— Молодой ещё...

Через неделю он уволился.

Петров никогда не интересовался, что было здесь раньше.

Опыт подсказывал: если государство столько лет охраняет отсутствие чего-либо, значит, когда-то присутствовало нечто такое, о чём лучше не знать.

Иногда ночью пустота начинала шуметь.

Совсем тихо.

Не ветром.

Не листьями.

Будто кто-то перелистывал огромную книгу, страницы которой были сделаны из воздуха.

Петров тогда вставал и говорил:

— Тихо.

Шум прекращался.

Они уважали друг друга.

Или он её.

Или наоборот.

По ночам к забору подходили разные люди.

Пьяные.

Несчастные.

Влюблённые.

Все почему-то хотели заглянуть внутрь.

— Нельзя, — говорил Петров.

— Почему?

— Потом трудно жить.

Никто не спорил.

Слова были произнесены без угрозы, почти ласково.

Однажды приехал человек в дорогом костюме.

С охраной.

Долго смотрел через сетку.

Потом достал толстый конверт.

— Мне нужно всего пять минут.

— Не положено.

— Миллион.

— Не положено.

— Два.

Петров пожал плечами.

— Деньги туда не помещаются.

Человек почему-то побледнел.

Конверт убрал.

Уехал.

Через неделю по телевизору сообщили, что он исчез.

Без вести.

Петров выключил телевизор.

На работе телевидение мешало слушать тишину.

Ближе к пенсии он заметил странную вещь.

Людей вокруг становилось всё меньше.

Не вообще.

А именно тех, кого он когда-то знал.

Будто их осторожно вынимали из мира.

Он пытался вспомнить соседа слева.

Лицо расплывалось.

Потом исчезало.

В почтовом ящике вдруг оставалась только одна фамилия.

Его.

И однажды ночью он понял.

Пустота ничего не отнимала.

Она принимала на хранение.

Всё забытое.

Все несказанные слова.

Всех людей, которых больше никто не вспоминал.

Вот почему она росла.

Не от времени.

От человеческой памяти.

Утром приехал начальник.

Очень старый.

Настолько старый, что казалось, он работал здесь ещё до появления самой пустоты.

— Ну что, Петров... пора.

— На пенсию?

— Нет.

Внутрь.

— Зачем?

— Теперь охранять некому.

Петров посмотрел за сетку.

Впервые за три года.

Там действительно ничего не было.

Но это «ничего» удивительно напоминало дом.

Так иногда бывает: возвращаешься вечером, открываешь дверь и понимаешь, что тебя здесь уже давно ждут.

Он снял тулуп.

Повесил его на столбик.

Закрыл за собой калитку.

Изнутри.

Утром новый сторож долго не мог понять, что охраняет.

Начальник терпеливо объяснил:

— Здесь находится пустота.

— А кто её сторожил раньше?

Старик задумался.

— Не помню...

И оба почему-то почувствовали облегчение.

Значит, всё в порядке.

Ничего не пропало.

Дэйзи Уотерстоун

Страж

Прошло уже 14 лет, как дед Захар подобрал трехлетнего мальца на дороге после аварии, в которой его родители погибли.

Стоя перед иконой, Захар крестился и благодарил Бога, что малец остался жив, что он забрал его к себе, что он таким работящим и хорошим парнем вырос.

— Дедуль, вернешься с дежурства, не волнуйся, я завтра пораньше с ребятами на рыбалку пойду.

— Может, успею вернуться и еще застану тебя, но с вами в этот раз не пойду, отоспаться надо будет: силы уже не те.

— Спокойно отсыпайся, в другой раз вместе сходим.

— Давай чай попьем.

— Ща мигом, дров принесу, подкину.

— Дениска, вот молодец, вот помощник.

Дед с внуком жили дружно. В селе знали эту печальную историю и молчали — это было табу. Парень не знал об этом ничего: мал был, не помнил, жил с дедом да жил, как будто так и надо, словно у всех так.

Через неделю Денис с дедом ушли вместе на рыбалку, но погода испортилась, дед Захар промок и немного захворал.

— Ой, надо же на дежурство идти, как же там без меня.

— Дед, да кому нужно это дежурство? Там и охранять-то нечего: кусок стены и дверь в никуда, пустоту охраняешь. Зачем это вообще кому-то надо? Уходи на пенсию, я трактористом пойду, и все хорошо будет.

— Иди учись лучше пока, успеешь на трактор сесть. Пока у меня есть силы, иди учись, послушай старого деда — пригодится.

— Дедуль, ну не надо себя так мучить, по ночам не спать часто.

— Эх, надо этот объект охранять, ой как надо.

— А чего там… Да ничего… Кирпичная кладка, кусок стены и дверь. Не понимаю.

— И не надо там ничего понимать, просто надо охранять — и все.

Даже заболев, сторож пошел на свой важный, как он считал, пост.

Внуку не спалось, он налил в термос чаю, взял мед и пошел к деду. Пришел к нему, а он спит. Не стал его будить, поставил тихонько на стол термос и мед, хотел уже уходить, но что-то его остановило. Кругом стояла какая-то звенящая тишина.

Рядом лес, всегда какие-то звуки: шорохи, взмахи крыльев, писки комаров, журчание ручейка, а тут вдруг на посту тихо — так тихо, что аж уши закладывает от этой тишины.

Денис вышел из сторожки и обошел территорию рядом — тихо, странно тихо. Но вдруг откуда-то шорох, легкий скрип двери.

Внук посмотрел на дверь, из-за которой слышались какие-то непонятные звуки, обошел вокруг. Тихо. То снова звуки, и тут показалось, что из-за двери прорывается свет сквозь щели. Быть не может! Какой свет за дверью, если дверь просто стоит во дворе одна, без дома, только два куска стен по бокам немного, и всё. Но свет был.

Обошел с другой стороны — там света не было, вернулся обратно, а со стороны сторожки за дверью был свет.

Стало очень страшно. Такого быть не может, какой свет, если вся эта конструкция стен и двери была как огрызок разрушенного забора?

Дверь притягивала, как магнит, уйти уже было невозможно, ноги сами подошли к двери, рука сама потянулась к ручке… Дверь открылась, а за ней… Пустота! Сплошная пустота!

За дверью не видно ничего, хотя насквозь должен был быть виден лес, что рядом, но там не было ничего.

— Заходи, — сказал женский голос.

— Ты кто?

— Не бойся, — снова сказал тот же голос.

— Мы твои родители, — добавил уже мужской голос.

И Денис вошел в эту пустоту, которая говорила с ним голосами его родителей. В эту ночь он узнал свою историю, которую не знал и, наверное, подсознательно не хотел знать, но тут узнал всё, увидел своих родителей молодыми, такими, какими они были, когда их не стало, и стал растворяться в этой пустоте, которая стала вдруг всем, самым родным.

— Ты что наделал? Быстро выходи отсюда, пока она тебя не поглотила и не растворила!

— Дед, ты чего? Это же мои родители.

— Какие родители? Посмотри вокруг, тут никого нет, кроме нас.

Внук хотел снова возразить, обернулся, а уже никого нет, и снова звенящая в ушах наступила тишина, которая начала давить на голову до боли, что захотелось кричать.

Дед схватил внука за плечи и просто вышвырнул его за дверь, что было сил.

— Стоп! — закричал он.

— Молчи!

— Я запрещаю именем…

Дальше пошла молитва на непонятном языке, голоса то пропадали, то появлялись, был гром, но потом все резко стихло. Страж границ закончил читать молитву, закрыл дверь, поставил на нее печать времени, после чего объект растворился, словно его тут никогда и не было.

Страж времен, он же просто дед Захар, отпоил чаем с медом своего внука, уложил тут же спать, а наутро внук забыл об этом происшествии, и жизнь снова пошла своим чередом. Только дед Захар ушел на пенсию — охранять вдруг стало нечего.

Каллум Вудхаус

Я — Охотник. Когда‑то это прозвище звучало устрашающе. Заказчики шептали его с дрожью, посредники кивали с уважением, а цели… ну, цели уже ничего не шептали. Теперь же я ночной сторож. И охраняю я не сокровища галактики, не секретные данные, не спящих под защитой силовых полей дипломатов. Я охраняю пустоту.

Станция «Эпсилон‑9» висит в космосе, как забытый на орбите носок. Она не выполняет никаких функций, не хранит ничего ценного, не является стратегическим объектом. Её даже не планируют сносить — просто забыли. И вот я, бывший киллер элитного класса, хожу по пустым коридорам и отгоняю космических мотыльков от тусклых ламп.

— Охотник, проверка связи, — раздаётся в наушнике голос диспетчера с соседней станции.

— На посту, всё спокойно, — отвечаю я, пиная валяющийся на полу болт. Тот летит в невесомости, словно метеорит судьбы, и теряется в тени огромного вентиляционного люка.

— Отчёт за смену?

Я оглядываюсь. Вокруг — абсолютная пустота. Стены поблёскивают облупившейся краской, датчики мигают зелёным (или это галлюцинации от скуки?).

— Зафиксировано одно подозрительное движение: неизвестный объект, предположительно болт, перемещался в секторе 3. Нейтрализован путём пинка. Угрозы безопасности не представляет.

В наушнике раздаётся сдавленный смех.

— Принято. Конец связи.

Я сажусь на складной стул, который сам же и притащил, достаю термостакан с остывшим кофе и смотрю в иллюминатор. Там — космос. Бескрайний, величественный, равнодушный. Миллиарды звёзд, сотни галактик, тысячи загадок… И я. Охраняю пустоту.

Вдруг датчик движения пищит. Я вскакиваю, хватаюсь за… э‑э‑э, за фонарик. В конце концов, я теперь сторож, а не киллер. Нельзя пугать местных призраков боевым арсеналом.

На экране монитора мелькает силуэт. Я крадусь по коридору, фонарик дрожит в руке. За поворотом — никого. Только на стене кто‑то коряво написал светящейся краской: *«Охотник, ты всё ещё опасен. Но только для своего сна»*.

Я вздыхаю. Это, наверное, технари с «Альфы‑4» развлекаются. Или мой собственный разум решил подшутить.

Возвращаюсь к стулу, допиваю кофе. Часы тикают. Звёзды мерцают. Пустота остаётся пустотой.

— Ну что, — говорю я вслух, обращаясь то ли к космосу, то ли к самому себе, — по крайней мере, здесь никто не пытается меня убить. Хотя… может, в этом и проблема?

Засыпая под монотонный гул генераторов, я думаю: может, когда‑нибудь кто‑то придёт и скажет: «Охотник, у нас для тебя работа». Но пока… пока я просто охраняю тишину, темноту и бескрайнюю, восхитительно бессмысленную пустоту.

И знаете что? В этом есть своя романтика.