Право голосовать за работы имеют все зарегистрированные пользователи уровня 1 и выше (имеющие аккаунт на сайте до момента начала литературной дуэли и оставившие хотя бы 6 записей на сайте).
Голосование проходит по классической для ЛитКульта системе: необходимо распределить участников битвы по местам. Лучший рассказ - первое место... худший (по вашему мнению) - третье место.
В целях сохранения анонимности голосования, просим в комментариях оставлять только критику/мнение конкретно по текстам, не обозначая свой рейтинг.
Флуд и мат будут удаляться администрацией литературного портала «ЛитКульт».
Тема матча: Мальчик, который слышит, как стареют вещи.
Максимальный размер текста: 5000 знаков с пробелами.
Голосование продлится до 12 июля.
Алексис Георгулис
Три тысячи восемьсот двадцать шесть дробь шестьдесят три. Запомнил? – мама, не мигая, смотрела прямо на меня.
Я послушно повторил, при этом чуть скосив глаза влево, потому что заранее на цветочном горшке карандашом накарябал этот номер. Горшок был круглым, отчего две последние цифры мне были не видны, но их легко было запомнить, ведь мы живём как раз на шестьдесят третьем этаже.
Мама крикнула бабушке, которая гремела чашками в столовой: «Мама, он повторил. Можно подавать кексы».
Хотя сейчас конец двадцать первого века, бабушки всё также балуют внуков, пекут пирожки и кексы, мамы строго с нас спрашивают, следят за режимом, папы много работают и прогулка с ними в выходной это счастье. Например, в двадцать пятую субботу мы с папой ходили в Голубой парк. Там всё было голубого цвета, и даже ботинки у смотрителей-роботов были голубыми. С бабушкой мы обычно ходим только в здравницу, где нас взвешивают, обмеряют нам окружность талии и проверяют зубы. Мама ходит везде одна, и потом подолгу рассказывает о своих впечатлениях.
В мою школу, длинный номер которой я обязан был запомнить, мама тоже ходила одна. Она надела красивое розовое платье с кисточками по подолу, платок с бубенчиками на концах и стала похожа на Звенящую фею, которая в сказках про Страну Трав самая красивая и добрая. Наверное, в школе сразу подумали, что если такая красивая мама у мальчика, то это хороший мальчик.
Тридцать пятый понедельник ещё не скоро, но мама готовит меня к школе заранее. Она сказала, что как только начнётся учёба, я стану считаться взрослым. Папа тогда рассмеялся: «Стареешь, однако».
Я понял, что это шутка, но всё равно подошёл к зеркалу и попытался представить, что у меня под носом выросли усы. Представлялось плохо, поэтому я взял мамин крем, который стоял рядом с зеркалом, выдавил себе загогулину в ладонь и макая в неё палец, нарисовал усы. Волосы у меня светлые, так что усы получились подходящие. Я подумал и намазал ещё себе и бородку. Нажав на зеркале сенсорную клавишу, отвечающую за сохранение образа, я оставил себя усатого-бородатого в памяти. Наверное, когда пройдёт много лет, я - уже реально усатый и бородатый - обнаружу эту фотографию, и посмеюсь. Но это будет не скоро. Вспоминая про этот случай, я попутно скушал пару кексов, пошёл в свою комнату и достал вещи, которые приготовил к школе. Вывалив всё в центр небольшого батута, я повертел в руках пенал, решив положить в него ещё одну ручку, голубую, которую взял в Голубом парке. Я буду смотреть на неё в учебной комнате и вспоминать прогулку с папой.
В шкафу заныли носки. Снова им плохо, душно. Я уже немного устал от их нытья, но и жалел их тоже.
Кстати, я сразу не сказал, что слышу, как стареют вещи. Я родился с таким даром. Теперь все дети родятся с какой-то способностью, и эта способность обязательно указывается в опроснике при поступлении в школу. Нас группируют именно по способностям. Очень много детей, знающих погоду наперёд, много говорящих на нескольких языках, или умеющих распознавать речь животных. Мой дар считается редким. Но сколько человек с каким даром не известно. Потому что однажды сломалась система-реестр, и тогда много данных было утрачено.
Итак, моё дело сейчас – успокоить носки. Я открыл шкаф, вытащил вязанные шерстяные носки, которые согревали бабушкины ноги в холодное время года, встряхнул их, поменял местами и завернул в платок, который тоже лежал в шкафу. Пусть погреются.
Не успел я избавиться от носков, как закряхтел бабушкин халат, висевший в коридоре. Его мне было видно сквозь щель приоткрывшейся двери. Халату захотелось в стирку. Он почему-то думал, что если его постирают, то он будет моложе выглядеть. Я отнёс халат в помещение, где стояла корзина с грязными вещами.
Дар – это на всю жизнь, его никто не может изменить. Папа сказал, что возможно когда я вырасту, то стану археологом, и тогда каждая найденная в раскопках вещь будет мне рассказывать о своём возрасте. Папины мысли про археолога мне понравились. Я уже постепенно готовился к дальним походам - завёл тетрадь, в которую записывал всё, что хотел взять с собой в путешествие. Я исписал четыре страницы, но ручка стала ныть, что у неё заканчивается заправка, то есть она стареет, я отложил свои записи, а после немного стал лениться, и не продолжил их вести.
Дар никому не виден. Но папа сказал, что дар – это не главное. Главное – совсем другое. Он объяснил мне, что я, например, услышав от вещи, что она стареет, мог бы просто выбросить ее, так как она старая. Но я всегда прислушиваюсь к просьбам, и не жалею времени и сил на то, чтобы оказать помощь стареющим вещам. У меня самый лучший в мире папа, я в этом уверен. И мама, и бабушка уверены, они ведь тоже самые лучшие.
…Сегодня к нам пришёл мужчина с папиной работы, у него дар видеть будущее, он сказал, что я стану никаким не археологом, а учителем. Папа улыбнулся и добавил, что очень рад, ведь я покажу своим ученикам на своём примере, что чья-то старость – это повод помочь и поддержать.
Йоргос Карамихос
По ту сторону тишины
Лёня ненавидел утреннее солнце. Оно губительно, безжалостно нагревает подоконник в комнате. Стоит первым лучам коснуться белого полимера, как тот начинает издавать едва уловимый хруст – незаметно глазу разрушается под действием ультрафиолета. Мальчик по обыкновению натянул тяжелые строительные наушники. Только в них, в искусственной, герметичной тишине, он мог ненадолго заснуть. Но снова наступало утро, и этот пластиковый кокон приходилось снимать.
На кухне его ждал привычный кошмар.
- Лёня, сними наушники, ты за столом, – мать строго постучала ногтем по чашке. Для мамы это был просто глухой стук ногтя. Чашка же ответила тонким, сверлящим мозг подростка писком. Под белоснежной глазурью разрасталась невидимая паутинка микротрещин. Лёня поморщился и сдвинул амбушюру на шею. Кухня тут же обрушилась на него какофонией распада. Ножка стула испускала натужный, скрипящий стон рассыхающегося клея – он звучал так, будто глубоко под землей ломаются сухие ветки. Старый компрессор холодильника хрипел, как столетний курильщик, у которого внутри перекатывалась ржавая крошка.
- Мам, пересядь на другой стул, – тихо сказал Лёня, ковыряя остывающую кашу. – Твой скоро сдастся. В левом пазу клей превратился в труху.
Отец отложил телефон, потёр переносицу и тяжело вздохнул:
- Лёня, мы трижды ходили к лучшему отоларингологу города. У тебя идеальный слух. Хватит придумывать вещам диагнозы. Мебель не стонет. Это просто дерево.
- Оно умирает, пап. Медленно. А мамина чашка... она зудит. Как комар возле уха. Потому что кипяток её разрушает.
Мать раздраженно поставила чашку на стол. И так повторяется каждый божий день.
- Перестань, Лёнь, – устало выдохнула она, отворачиваясь к плите. – От твоих фантазий уже у всех голова болит. Ешь скорее, в школу опоздаешь.
Отец дождался, пока мать выйдет в коридор, и неприязненно процедил сквозь зубы:
- Это все гены твоей мамы. Её дед, помнишь, тоже на закате дней ходил по дому и утверждал, что половицы с ним разговаривают. Шизофрения через поколение, вот что это такое.
- Ах, значит, теперь это мои гены?! – голос матери донесся из коридора, мгновенно взвинченный до крика. – А то, что твой родной брат собирает на помойках старые радиоприемники и хранит их в своей трёшке, как сокровища – это, конечно, абсолютная норма?! У твоего сына невроз, Олег! Потому что ты орешь на него вместо того, чтобы помочь!
- Да потому что он не хочет нормально учиться! – рявкнул отец в ответ. – У него двойка за двойкой!
Лёня зажмурился. Родители снова ругались, обвиняя друг друга в его «дефекте», но их голоса заглушал другой, куда более страшный звук. Из-за отцовского крика в серванте завибрировал старый хрустальный бокал. Он не просто звенел. Он испускал жалобный, металлический плач – хрусталь терял свинец, его кристаллическая решетка устала держать форму за столько десятков лет. Бокал умолял о тишине.
В школе было еще хуже. В классе Лёня сидел на задней парте. Школа была старой, советской постройки. Парты повидали сотни учеников. Стоило положить локти на деревянную поверхность, как в уши ввинчивался глухой, многослойный гул. Стол транслировал ему всю свою пятидесятилетнюю усталость. Слои фанеры расслаивались с тихим шорохом, краска шелушилась со звуком рвущейся сухой кожи. Из-за этого непрекращающегося шума мальчик не слышал учительницу.
- ...Ковалев! К доске! – донесся резкий голос математички, Натальи Борисовны. Лёня вздрогнул. На первой парте прыснул со смеху Валерка Синицин.
- Ну что, Ковалев, опять завис? — крикнул он под общий хохот. – Снова слушаешь, как у тебя ластик в пенале тухнет?
- Синицин, тишина в классе! – прикрикнула учительница, но посмотрела на Лёню с явным раздражением и жалостью. – Ковалев, ты опять без учебника? Где твоя книга?
- Она... она слишком громко шелестит, Наталья Борисовна, – тихо ответил Лёня, опуская глаза. Он не мог признаться, что библиотечный учебник геометрии буквально орал в его рюкзаке. Старая, пожелтевшая от времени бумага, источенная грибком и влагой, издавала скрежещущий, рассыпающийся звук, похожий на шорох песчинок, падающих в песочных часах. Время вытекало из этой книги. От этого звука у мальчика начинала кружиться голова.
- Понятно. Опять твои глупости, – Наталья Борисовна вздохнула и поставила в журнал жирную точку. – Сверстники в твоем возрасте думают об учёбе, а ты всё ищешь способ сорвать урок.
Мир вокруг Лёни ежесекундно, с жутким шумом и треском, распадался на части, но окружающим было не до него.
- Вот бы оглохнуть хотя бы на час! – крик подростка завис в опустевшем школьном дворе. И Вселенная его услышала. Возле турника мальчишка увидел старый кнопочный сотовый телефон. Прибор издавал тихий вибросигнал. Стоило Лёне поднять гаджет и нажать кнопку «пуск», как произошло невероятное. Шум вокруг него начал... гаснуть. В уши вернулась блаженная тишина, какой он не слышал с детства. Оказывается, в мире всё устроено просто – если хочешь, чтобы тебя услышали, не стесняйся попросить. Если бы он знал об этом раньше!
Анна Савва
Тихо! Я пытаюсь расслышать, как лысеет этот диван
У одиннадцатилетнего Билли была суперсила, которая в мире комиксов Marvel гарантировала бы ему только одно: регулярные побои на заднем дворе школы. Он слышал, как стареют вещи.
Некоторые думают, что старение — это тихий, величественный процесс. Абсолютная чушь. Старение — это непрекращающийся, занудный и очень громкий скрежет.
Например, мамин любимый дубовый комод конца XIX века не просто стоял в углу. Он круглосуточно кряхтел голосом столетнего деда, у которого прихватило поясницу: «О-о-ох, мои сучки… Кто-нибудь, потрите меня воском… И почему в меня запихали эти дурацкие фланелевые панталоны? О господи, моя правая выдвижная шуфлядка сейчас отвалится…»
Тостер на кухне страдал кризисом среднего возраста и каждую пятницу рыдал, что его нагревательные спирали уже не те, что в молодости, и он больше не чувствует того «прежнего внутреннего жара». А старый шерстяной ковер в гостиной, на котором Билли часто сидел, зажав уши руками (прямо как на картинке сверху), постоянно жаловался на прогрессирующую алопецию: «Эй, малый, пересядь левее! Ты протираешь мой последний ворс на этом квадрате! Я был персидским, черт возьми! Ну, почти персидским...»
Драма в гараже
Хуже всего пришлось, когда папа купил подержанный Ford Mustang 1998 года выпуска. Папа сиял так, будто выиграл в лотерею свидание с Памелой Андерсон. Он нежно похлопал машину по капоту и сказал:
— Послушай, Билли, как урчит этот зверь! Настоящая американская классика.
Билли прислушался. Зверь не урчал. Зверь паниковал.
«О нет, о нет, только не четвертая передача! — истерически вопила коробка передач. — Мои шестеренки! Они стерлись до состояния пюре! Эй, мужик за рулем, у тебя правый амортизатор держится на честном слове и засохшей жвачке! Не вздумай ехать на хайвей, мы все умрем!»
— Да, пап, — вздохнул Билли, аккуратно отходя от машины на безопасное расстояние. — Звучит… незабываемо.
Бизнес-план и великое разоблачение
Жизнь Билли изменилась, когда он понял, что его проклятие — это отличный способ заработать на карманные расходы и бургеры. В округе было полно любителей «антиквариата», которых нещадно надували в местных лавках.
Билли основал консалтинговое агентство «Честный Билли и его уши». За пять долларов он приходил с клиентом в лавку старьевщика и просто слушал.
— Посмотрите на эти уникальные напольные часы викторианской эпохи! — заливался соловьем продавец, обращаясь к миссис Хиггинс. — Чистый антиквариат! Всего две тысячи долларов!
Билли подошел к часам и наклонил голову. Часы вовсю транслировали бодрый хит из тиктока, а маятник весело напевал: «Сделано в Гуанчжоу три недели назад! Пластик под дерево — мой лучший наряд!»
Билли повернулся к миссис Хиггинс:
— Эти часы помнят Викторию. Только не королеву, а Викторию Пак, которая упаковывала их на фабрике в Китае в прошлый вторник. Часы говорят, что их красная цена — двадцать баксов, и то из-за батарейки.
Продавец побледнел. Миссис Хиггинс передумала покупать «реликвию», а Билли получил свои пять долларов и купон на бесплатную пиццу.
Конечно, быть единственным человеком, который знает, что любимые кроссовки отца прямо сейчас тихонько шепчут: «Пожалуйста, чувак, выброси нас на помойку, наши подошвы стерлись в ноль, мы заслужили покой» — испытание не из легких. Но, с другой стороны, Билли точно знал, когда именно в доме сломается телевизор. За три дня до поломки кинескоп начинал жалобно хныкать и просить передать привет розетке. А это давало Билли идеальный шанс вовремя спрятать пульт и сделать вид, что он тут совершенно ни при чем.
🥇 1.
Йоргос Карамихос :: 64
🥈 2.
Алексис Георгулис :: 57
🥉 3.
Анна Савва :: 53
