Литературный портал Литкульт

Право голосовать за работы имеют все зарегистрированные пользователи уровня 1 и выше (имеющие аккаунт на сайте до момента начала литературной дуэли и оставившие хотя бы 6 записей на сайте).

Голосование проходит по классической для ЛитКульта системе: необходимо распределить участников битвы по местам. Лучший рассказ - первое место... худший (по вашему мнению) - третье место.

В целях сохранения анонимности голосования, просим в комментариях оставлять только критику/мнение конкретно по текстам, не обозначая свой рейтинг.

Флуд и мат будут удаляться администрацией литературного портала «ЛитКульт».

Тема: Список людей, которых надо забыть.

Иногда самое страшное — не потерять память, а получить приказ кого-то забыть.

Герой обнаруживает список имён. Это могут быть близкие люди, враги, незнакомцы или даже он сам. Кто составил этот список? Почему именно эти люди должны исчезнуть из памяти? И что произойдёт, если один пункт окажется невозможным выполнить?

Напишите рассказ о человеке, которому приходится выбирать между долгом и памятью, между правильным решением и тем, что делает его человеком.

Жанр, время и место действия — свободные.

Объём: до 5000 знаков с пробелами.

Голосование продлится до 27 сентября.

Тони Белл

Дэвид задумчиво мял в пальцах конверт, уже пожелтевший от частых прикосновений. Надпись на конверте его почерком гласила: «Прочти перед решением».
Что он мог написать себе такого, чего бы не знал? Точнее, что мог бы забыть? 
Мысль, что он уже забыл, доводила до паники. Губы пересыхали, в ушах появлялся шум (наверное, так бьется сердце?), дыхание становилось прерывистым и частым, как у набегавшейся собаки…
Два года он прятался и пережидал приходы людей в форме. Два года по подвалам, гаражам, заброшенным складам и когда-то жилым дачам… 
Он устал. 
Неделю назад Дэвид проснулся за станком в соседском гараже – это было экстренное пристанище для дней сильной усталости и равнодушия на грани безумия.
В лучах солнца был виден слой пыли на стуле и инструментах, пятна засохшей смазки на столе…
- А чему я сопротивляюсь? – это была ужасающе новая мысль, противоречащая двухлетним, сцементированным опасностями, убеждениям, - Уже ведь никого не осталось. Что я потеряю?
Как быстро меняются нормы поведения в обществе… В одночасье все стали одержимы идеей жить долго, очень долго… Лозунги «жени своих правнуков», «активные столетники» на плакатах и экранах вдоль трасс, бодрые голоса по радио, вещающие о прорыве человечества… В начале Витадемии все были полны предвкушения и энтузиазма.
- Какими мы были дураками, наивными дураками!.. – Дэвид посмотрел на пыльную спинку стула – в свете солнца пыль начала искриться, как волшебный порошок, - И София вдруг тоже… Все, абсолютно все – родители, коллеги, друзья – только и говорили о волшебных уколах.
Сначала нужно было сделать один – уверяли, что этого достаточно. Но потом по городу поползли липкие слухи о болезнях и смертях уколовшихся. Вот теперь в игру вступил страх – мерзкий, неожиданный, непреодолимый страх за жизнь и здоровье… 
Выпустили второй препарат, затем третий … Люди шли в медкабинеты, как овцы на заклание – уже понимая, что пути назад нет. Первый укол привел в действие аутоимунные механизмы, и тело разрушалось изнутри. 
Ходили слухи про потерю памяти, неконтролируемые судороги, психозы… Дэвид отмахивался от них – так было легче не думать о том, что это может случиться с его близкими.
В тот день он проснулся от такого же солнечного луча. Свет падал на их подушки, за окном тренькала капель, и впереди был обычный рабочий день. Он повернулся к Софии, и…
Она рассматривала его, как придирчивая покупательница. Ее взгляд медленно скользил по его лицу, плечам, рукам…
Дэвид поперхнулся на полуслове: 
- Добр… Что с тобой?
- Кто ты? – ее голос был ровным, как у механической куклы.
- Я? В смысле – я? – Дэвид хотел было пошутить, но сам понимал, что это уже неуместно. Она не помнила его, она думала, что в ее кровати делает совершенно посторонний человек, она…
Она потеряла память.
Дэвид боролся за Софию долго и яростно – он водил ее по «их» местам, они ужинали в любимых ресторанах, они ездили привычными маршрутами. Она помнила все – кроме него.
- Так не бывает, - твердил он себе, - Так не бывает. Нельзя забыть только одного человека. Так не бывает…
Через пару месяцев его не узнала мама. Отец прятал глаза, неловко вставлял: «это пройдет, правда, это скоро пройдет». Но скоро и он стал чужим, совсем чужим.
София переехала к подруге – странно было бы жить вместе, когда у нее не осталось к Дэвиду никаких чувств.
Дэвид ходил на работу и домой, на работу и домой, по одному и тому же маршруту. Он знал, что это глупо, но почему-то казалось важным, чтобы он делал все именно так, как раньше.
Он так и не сделал тот чертов первый укол – сначала был в командировке, потом ходил несколько раз, высиживал очередь, но в последний момент вставал и уходил. Софии он соврал, что укололся – она так радовалась, что они вместе смогут прожить больше века… 
Через год позвонила ее подруга. София умерла. 
Когда выпустили второй препарат, первый укол перестали делать. Тогда Дэвид и написал себе письмо – чтобы запомнить, зафиксировать, почему он должен избегать этого как огня.
Третий препарат стали считать максимально удачным – газеты пестрели заверениями в его абсолютной безвредности и гарантированном эффекте. Введение его стало обязательным, как воинская повинность – «уклонистов» начали искать по домам и адресам родителей, на работе и в медучреждениях. 
Вот только… Уколовшиеся им люди исчезали бесследно. Не проходило и недели после укола, как человек пропадал.
Дэвид даже стал случайно свидетелем такого ухода, напросившись к коллеге на ночевку. Посреди ночи его разбудили звуки: коллега метался по комнате, быстро собирая вещи в рюкзак. 
- Третью делают только самым важным людям! Мне выдали наушник для связи с ними! – прошептал он на вопросы Дэвида, и вышел из квартиры.
Это был последний раз, когда Дэвид его видел. 
Тогда ему казалось важным оставаться собой среди этого безумия. А сейчас… 
- Зачем все это? Никого уже не осталось. Можно вернуться в свою квартиру, и подождать их там.
Дэвид начал рвать нераспечатанный конверт на мелкие части. 
- Пусть приходят. Пусть… У меня хорошие, тяжелые, увесистые табуретки. Интересно, скольких я успею уложить?

Марта Келли

- Присядь, - голос Командира был тихим. Это не предвещало ничего хорошего.
Михаил Кравцов (позывной Сова) сел. По спине пробежал холодок, собравшийся тяжёлым комом между лопатками. В кабинете больше никого не было. Перед Михаилом лежал обрывок тетрадного листа, сложенный вдвое.
Командир кивнул и тремя пальцами придвинул листок к Сове.
- Прочти, - сказал он.
Кравцов развернул листок. На нём были три строчки, написанные размашистым почерком:
Лиса
Дятел
Кабан
"Видела бы Нина Петровна эти корявые буквы", - ухмыльнулся про себя Сова.
- Это предатели, - продолжал командир. - Из того, что тебе можно знать: связь с противником, утечка данных, саботаж операции "Тихий берег". Остальные детали - не твой уровень. Знаю, что вы были в одной команде. Поэтому даю тебе сутки на принятие решения. Варианта два. Первый: ты забываешь этих людей и перестаёшь вести с ними дела. Или второй: в список добавится четвёртое имя. Твоё.
Кравцов молча кивнул, сгрёб со стола тетрадный лист и вышел на улицу.
Вдалеке слышались весёлые голоса и плеск воды. Ещё дальше, у столовой, надрывался хриплый динамик. Слова были еле различимы. Обычный летний день. Но не для него.
Сова быстро направился в сторону корпуса, чтобы закрыться у себя и всё обдумать. В голове отстукивало: "Лиса, Кабан, Дятел, предательство, саботаж". Когда? И что они успели натворить? На все задания их посылали вместе. И с каких это пор в группе появились уровни секретности?
Комната пахла старым деревом и хлоркой. Кравцов подошёл к окну и положил обрывок листа на тумбочку и сел рядом. Он уставился в три строчки и всё ждал, что они вдруг сами собой перестроятся и сложатся в слово "шутка". Но они оставались прежними.
Перед глазами всплывали лица товарищей. Вот Лиса (она же Лена Семакина) тащит на себе огромный рюкзак, подбадривает и подкармливает всех в группе припасёными булочками, обрабатывает раны. Она так смеётся, что даже хмурый Дятел (Денис Леушин) фыркает от смеха. Он тщательно проверяет укрытие, ставит подпорки, где нужно, маскирует оружие. И несмотря на всю свою серьёзность, у костра напевает частушки, каждый раз новые. Кабан (Костя Братчиков) проверяет рации и посвящает каждого в план действий, продумывает альтернативные варианты событий, если что-то пойдёт не так.
Кравцов закрыл лицо руками. Как можно вот так просто взять и вычеркнуть людей из своей памяти? Он столько раз смотрел с ними в одну сторону, даже если эта сторона была опасной.
А потом в голове щёлкнуло. Он вдруг вспомнил, как командир, делая вид, что проверяет снаряжение, смотрит на Лену и Дениса, которые мило шушукались у костра. Вспомнил, как тот пробурчал: "Шпионские страсти прям какие-то". А Костя отвесил ему, хихикая: "Ревнуешь что ли?". Ну точно! РЕВНОСТЬ. Вот и весь саботаж и предательство.
Михаил соскочил с кровати и быстро побежал в штаб. Залетел в кабинет командира и с таким грохотом положил на стол листок с именами, что пыль поднялась в воздух.
- Знешь что, Коман.. Саня! Я в такие игры больше не играю. Ребята тебя командиром выбрали. А ты, как девчонка, из-за ревности своей их предателями выставил.
С этими словами он вышел на улицу и с облегчением выдохнул. Прозвенел звонок на обед. Его, наверное, специально сделали таким звонким, чтобы все сразу забывали о всяких неприятностях. Миша улыбнулся и направился в сторону столовой.
- Эй, Сова! - окликнул его Кабан. - Ты что у Командира делал? Новое задание?
- Да ну их, задания эти! - махнул рукой Миша. - Пойдём лучше обедать. Говорят, сегодня котлетки.
- С макарошками?
- Нет, с пюрешкой.

Луис Гусман

Змеиный договор

Евгений нервничал. Он перебирал в руках засаленный бумажный платочек, которым вытирал свой сопливый нос. Он ждал. Какая-то подворотня, конец ноября. Одинокий фонарь смотрит на него с осуждением. Он сам сюда пришел, никто не заставлял его стоять здесь в ноябрьский мороз. Ледяной мокрый ветер бессовестно лезет под пальто, ощупывая его тощее, явно не спортивное тело. Евгений поежился. Постучал еще раз.

Вдруг дверь чуть не ударяет его по носу. Евгений отпрыгнул назад. Перед ним стояла девушка в красивом красном пальто. По ее лицу растекся макияж, красные от слез глаза смотрели с неопределенной эмоцией.

— Вас звали, — торопливо бросает незнакомка.

От ледяного ветра ее лицо краснеет. А Евгений стоит, смотрит на нее и думает: у нее все еще есть возможность повернуть назад.

— Вам грустно?

Его вопрос звучит абсурдно. Девушка отчаянно мотает головой.

— Нет, вовсе нет! — голос звучит тихо и надломленно. — Я счастлива. Я правда очень счастлива. Идите, не смею вас задерживать.

Она сдержала слово. Когда последний звук уносит ветер, девушка быстро уходит в ночь. В голове Евгения рвут друг друга сомнения. Нет, скорее два дворовых пса: один скулит и хочет вернуться назад, в сырую конуру без окон, но в знакомую безопасность; другой же рвется с цепи и страшно желает перемен. Он смотрит в зев подвала. Решается.

Дверь за спиной закрылась. Лестница шла вниз, по сторонам — лампы в виде факелов. На них библейские сценки. Евгений спустился в просторную комнату. Два белых дивана у противоположных стен, красивая хрустальная люстра под потолком, ламинат. Евгений даже поймал себя на мысли, что хочет снять ботинки. На стенах — картины. Разные, но с общим посылом: змеи. В центре комнаты тяжелый дубовый стол, на нем лист бумаги и четыре пустые банки — причудливые, с узким горлышком и деревянной пробкой вместо крышки. Комнату пополам делят два привинченных к полу стеллажа.

— Проходите, не стесняйтесь. Присаживайтесь в кресло.

Евгений вздрагивает. За столом сидит молодой мужчина в красивой шелковой рубашке. На руках — золотые браслеты, точно кандалы. Он жестом приглашает гостя к столу.

— Вам чай или кофе? — голос его сладок, словно мед, и тревожит сердце точно змеиное шипение.

— Я вам звонил по поводу воспоминаний.

— Я знаю.

Мужчина ненадолго исчезает за стеллажом только для того, чтобы появиться с фарфоровой чашкой ароматного чая. Теперь в комнате пахнет бергамотом. Евгений садится напротив.

— Вы правда продаете и покупаете воспоминания?

— Верно, — отвечает юноша. — Мое имя Вакиль, и я продавец чужих воспоминаний. Я выбираю интересующие меня имена и события, забираю их из вашей памяти, а взамен даю то, что вы так ищете: деньги или счастье. Вы, помнится, хотели изменить жизнь?

Евгений кивает.

— Не могу так больше. Денег нет, бизнес рушится, в отношениях — беда! Я всё перепробовал, правда, вы моя последняя надежда! — его голос срывается на крик.

— И вы обратились по адресу, — Вакиль лукаво улыбается. — Вы мне пару воспоминаний, а я вам — деньги, для решения всех проблем. Всё у вас будет, стоит только подписать контракт.

— А когда забирают воспоминания, не больно?

— Отнюдь. Процесс безболезненный. Как побочка — только головные боли в течение пары дней, может, бессонница. Человеческий разум восхитителен. Ему потребуется всего пара дней, чтобы восстановить образовавшиеся пробелы. После чего вы вернетесь к обычной жизни.

— А если я захочу вспомнить?

— Как можно захотеть вспомнить то, что с вами никогда не случалось? Всё очень просто.

Евгений наконец делает первый глоток чая.

— А кто покупает воспоминания?

— Видели девушку в красном? — спрашивает Вакиль. — У нее никогда не было теплых воспоминаний о маме. Это терзало и душило изнутри. Она купила воспоминания о счастливых днях с мамой. Чужой, но это не важно. Всего через пару дней воспоминания приживутся и станут частью ее личности.

— То есть я могу купить, условно, воспоминания ученого и получить его опыт?

Вакиль кивает и выжидающе глядит на Евгения. Тот подтягивает бумагу к себе, быстро пробегается взглядом. В договоре значатся имена: баба Люба, Жучка, Алина, Борис.

— То есть — голос его становится ровне. — я забуду про свою бабушку, первую собаку, про подругу детства и одноклассника? И это всё?

— Всё, — утвердительно кивает Вакиль. — Другие воспоминания не пострадают. Мне интересны только эти имена и связанные с ними события.

— Я могу отказаться?

— Можете.

— Откуда у вас эти имена?

— Я подготовился к нашей встрече. Я знаю больше, чем вы можете себе представить.

Евгений задумался. Детские воспоминания — какая мелочь. Когда в последний раз они всплывали в голове? Он ставит подпись.

Евгений вышел из «Лавки воспоминаний» с какой-то внутренней пустотой. Его мысли беспорядочно метались в голове, но каждый раз ударялись о невидимые стены. Снаружи всё так же лютовал ноябрьский ветер. Он хочет произнести имя, но не может его вспомнить.  На счету круглая сумма. Он легко решит все свои проблемы. Все будет хорошо, так завещал Вакиль. Нужно просто пережить побочки.