В школьной раздевалке пахло деревом, сырыми шарфами и чужими секретами. Саша сидел на скамье и сжимал мятый лист.
Он писал это три ночи. Строчка за строчкой, зачёркивая, переписывая снова. Там не было пошлостей. Только: «Когда вы поправляете мне воротник, мир перестаёт дышать», «Мне семнадцать, вам двадцать восемь, но я смотрю на вас с последней парты».
Она — Анна Сергеевна — преподавала литературу. Читала стихи так, будто писала их сама. Пахла яблоками и осенью. Однажды задержала его и сказала: «Саша, у тебя талант. Пиши». И он писал. Ей.
Он знал, что нельзя. Но если она прочитает, она поймёт. Может, улыбнётся, и этого хватит.
Звонок. Саша подошёл к учительскому шкафчику. Дверь приоткрыта. Сунул руку с листом в щель — и услышал голоса.
— Опять твой Саша? — спросила завуч. — Пишет тебе стихи?
Анна Сергеевна засмеялась. Гулко, по-женски.
— Детский сад. Переходный возраст. Перерастёт.
Лист выпал. Саша опустился на скамью. Сидел в пустой раздевалке, пока за дверью смеялась Анна Сергеевна, пока мир доказывал — он маленький и смешной.
Он поднял лист. Хотел разорвать. Не смог. Сложил, положил в карман и вышел на мороз. Снег падал на лицо. Он не понял — это снег или он плачет.
Анна Сергеевна так и не узнала. Саша больше не писал стихов. Стал программистом, уехал в Питер, женился. Но иногда, когда не спится, достаёт тот пожелтевший лист из старого чемодана. Читает: «Мне 17, вам 28...» — и улыбается.
Этот текст — единственное, что осталось живым. Он не вышел из раздевалки. Но он был. И этого никто не отнимет.
Вообще не упорото, хотя связно. У ИИ есть общая проблема в художественных текстах - конспективность.
Прекрасно.
Но да - для совершенно другого конкурса.
А вот это уже драматургия... Жаль но интересно
Не упорото и хорошо. Очень даже о любви.
Сорян, но это не только ваще мимо конкурса, это ещё и тупо сопли.
Хорошо, что я не в жюри, а то бы точно минуснул.
Очень живой рассказ. Совсем не упоротый, но от этого - ещё более запонимающийся.