Алексею Леонидовичу

Он был недосягаемым и старым

(За сорок, старше матери моей).

Я пламенела к юношам гитарным,

Они мне были впору (но не в пару),

А кто, скажи, от них тогда не млел?

Берет на брови. Вытянутый свитер.

Загар уральский бронзой отливал.

Вот, вроде, за одним столом сидите -

Но одному лишь (это не к обиде)

Эпоха прозревает пьедестал.

Стакан вина, жестянка шпрот и дарницкий,

Вот так примерно пили мужики,

Газетку подстелив (портрет ударницы) -

Большой поэт, чья слава не закатится,

И средней, разумеется, руки.

За окнами полуторки панельной

(Где пишмашинка только замерла)

Разлившийся тревогой акварельной,

Подначивал курить закат-бездельник,

Спалить однажды лёгкие дотла.

В углу я жалась школьницей вчерашней,

Не смея влезть во взрослый разговор,

И было мне восторженно и страшно.

И очертанья близкой телебашни

В дыму висели, в точности, топор.

Я первый раз увидела поэтов

(Обычные, в толпе не различишь)

Не в кабинете русского, с портретов -

Вживую. Горячащихся, согретых -

Вином? лучом из-за соседних крыш?

Механики, маркшейдеры, шахтёры...

Они газетной прозе вопреки -

О трепетном. Братаются и спорят,

И рифмами бросаются так споро -

Большой поэт и средней что руки.

И тот, худой, с надвинутым беретом,

Чьей горькой "Чаши" чёрен переплёт,

Лишь профилем, пожалуй, был приметней

Друзей своих. Но строчками при этом,

Как от розетки неисправной, бьёт.

http://litcult.ru/audio/2792