Ночь пришла неожиданно, хотя по всем законам физики и геологии на глубине семисот метров под поверхностью понятие ночи отсутствовало напрочь. Однако Пунцевич, конструируя ракету-бурильню, зачем-то встроил в неё систему искусственной смены суток, работающую на принципе периодического затемнения иллюминаторов и трансляции специально записанных "ночных" звуков — сверчков, шелеста листвы и отдаленного лая собак. Система, как и многое в творениях Пунцевича, жила собственной жизнью и включалась тогда, когда ей вздумается, игнорируя реальное время суток на поверхности.

Сейчас за бортом была ночь. Густая, непроглядная, подземная, усиленная мерцанием биолюминесцентных желез нормоголовых червей, которые как раз начали брачный период и украсили стены тоннеля гирляндами бледно-зеленых огней.

— Красота-то какая, — мечтательно протянула Чашкигн, выглядывая в иллюминатор и помешивая очередную порцию Орфо-сахара, который на этой глубите почему-то приобрел легкий фиолетовый оттенок и начал светиться в темноте. — Прямо новогодняя елка, только червивая.

— Не отвлекайся на эстетику, — буркнул Барков Ивгений, ковыряясь в системе электропитания, которая в ночном режиме начала выдавать странные, пульсирующие скачки напряжения. — У меня тут амплитуда пляшет так, будто ослистое вачо решило станцевать лезгинку прямо на трансформаторе.

Но Газомфч, дежуривший у главного пульта, вдруг резко выпрямился и поднял руку, требуя тишины. Даже Бойко, который уже настроился на очередную сеанс вяченья, притих, почувствовав неладное.

Из динамиков газового супер-радио, этой чудовищной конструкции, собранной Пунцевичем из лампового приемника пятидесятых годов и трех последовательно соединенных миксеров, доносилось нечто странное.

Обычно супер-радио ловило только два типа сигналов: либо ритмичное вч-вч-вчанье четверговских ботанчиков, передававших сводки о миграции червей и плановые задания по сбору Орфо-сахара, либо заунывные, тягучие помехи, возникавшие при приближении ослистых вачо. Но сейчас...

Сейчас сквозь шипение и треск пробивался голос. Человеческий голос. И он пел.

— ...По газовому супер-радио сегодня передавали, что где-то там, в далеких слоях, два брата-супергимнаста рекорды все побить мечтали... — хрипло, с искажениями, но вполне различимо вещал эфир.

— Это что ещё за хрень? — выдохнул Бойко, забыв о желании вячить.

— Тсс! — зашипели на него все трое одновременно.

— ...Егор и Витоша КПСС, они ночами не спали, они в скале тренировались, чтоб мышцы стальными стали! — продолжало радио, и в такт этим словам стрелки на приборах начали выписывать замысловатые кренделя, а амперметры зашкалило от избытка патриотического вдохновения.

— Егор и... Витоша? — переспросил Барков Ивгений, поправляя очки. — И почему КПСС? Они что, фамилию такую взяли или это аббревиатура?

— Какая разница! — Газомфч уже лихорадочно крутил ручки настройки, пытаясь поймать сигнал почище. — Это ж супер-гимнасты! Легендарные личности! Я думал, они только в фольклоре существуют, в байках старых буровиков. Говорят, они могут сквозь скалу проходить без бурильни, просто на одной силе духа и спортивной злости!

— Ага, и членских взносах, — хмыкнула Чашкигн, но её никто не услышал, потому что радио вдруг взорвалось мощным аккордом, от которого у алоэ чуть не отвалились все листья сразу.

— Чтоб мышцы стальными стали! — гаркнуло супер-радио на всю кабину. — И партию славили вдали! Егор и Витоша, два брата, две силы, две скалы!

Связь оборвалась так же внезапно, как и началась. В динамиках воцарилось молчание, нарушаемое лишь мерным попискиванием датчиков глубины и отдаленным, едва уловимым звуком, который доносился уже не из радио, а откуда-то снаружи, из толщи породы.

Это был стон.

Протяжный, тоскливый, полный такой вселенской безнадежности, что даже нормоголовые черви на мгновение замерли, перестав светиться.

— Мизрахи, — одними губами произнесла Чашкигн.

— Он самый, — кивнул Газомфч, выключая супер-радио, которое продолжало слабо потрескивать остаточным напряжением. — Догнал-таки, гад.

Стон повторился. Теперь в нём явственно различались слова, вернее, одно слово, произносимое на выдохе, с ритмичностью опытного напёрсточника, который никак не может найти лоха:

— На-а-а-пёр-сты-ы-ы-и-и... На-а-а-пёр-сты-ы-ы-и-и...

— Чего он хочет? — испуганно спросил Бойко, вжимаясь в кресло.

— В игру, — мрачно пояснил Барков Ивгений. — Он хочет, чтоб мы открыли шлюз и дали ему шанс. Он же А-ползун, подкласс "Мизрахи обыкновенный". Они без игры жить не могут. Это их способ существования, понимаешь, экзистенциальная потребность.

— А если не откроем?

— Тогда он будет стонать, — вздохнул Газомфч. — Будет ползти за нами и стонать. Пока не сойдем с ума или пока у него горошина не протрется до дыр. А она у него, судя по стонам, еще крепкая.

За иллюминатором, в мерцающем свете червей, действительно можно было разглядеть смутный силуэт. Нечто аморфное, но настойчивое, цепляющееся за выступы породы, подтягивающее свое студенистое тело все ближе к корме ракеты-бурильни. И оно стонало. Стонало с чувством, с толком, с расстановкой, вкладывая в этот стон всю тоску одинокого напёрсточника, застрявшего в юрских отложениях без единой живой души, готовой рискнуть своими сбережениями.

Чашкигн, не теряя присутствия духа, подошла к генератору светлого мяса и отщипнула самый крупный, налитой соком лист. Положила его на разделочную доску (прикрученную к корпусу ещё Пунцевичем) и начала методично, с профессиональным спокойствием, нарезать его тонкими ломтиками.

— Ты чего это? — удивился Бойко. — Жрать собралась? Тут Мизрахи под шлюзом стонет, а ты...

— Стресс снимаю, — ответила она, не оборачиваясь. — И вам советую. Будет водка. Много водки. А под водку и Мизрахи не так страшен. Может, даже в напёрстки с ним сыграем, если совсем достанет.

— Ни в коем случае! — встрепенулся Газомфч. — Запрещено инструкцией Пунцевича! Пункт 14, параграф "В": "При контакте с А-ползунами типа Мизрахи категорически не поддаваться на провокации с напёрстками, ибо проигрыш ведет к изъятию всего Орфо-сахара и переподчинению генератора светлого мяса в пользу ползуна".

— Откуда ты это помнишь? — поразился Барков Ивгений.

— Да Пунцевич меня лично инструктировал, — вздохнул Газомфч. — Три часа рассказывал про напёрсточную опасность. У него самого в молодости конфликт с Мизрахи был, из-за какого-то турнира в студенческом общежитии. До сих пор вздрагивает, когда слово "горошина" слышит.

Стон за бортом усилился, переходя в какую-то заунывную, тягучую мелодию, отдаленно напоминающую блатняк начала девяностых:

— А на-а-а столе стоя-я-ят стака-а-аны-ы-ы... А в стака-а-анах — напёрстки-и-и лежа-а-ат...

— Господи, — простонал Бойко, и это было уже не вячанье, а самая настоящая, глубокая, человеческая тоска. — Он ещё и поёт.

— Поёт, — согласился Газомфч, потирая переносицу. — Значит, до утра не заткнется. Ладно. Будем корчнеть в режиме ночного бдения. Чашкигн, как там наше светлое мясо?

— Готово к перегонке, — доложила та. — Через час будет первая партия.

— Отлично, — кивнул Газомфч. — Барков, настрой супер-радио обратно на ботанчиков. Пусть они нам хоть что-нибудь про сводки споют, лишь бы этого напёрсточного серенадщика заглушить.

— А если опять Егор с Витошей прорвутся? — усомнился Барков.

— А если прорвутся — будем вместе с ними качаться, — философски заметил Газомфч. — Супер-гимнасты нам сейчас не помешают. Особенно если они с КПСС. Глядишь, коллективным спортивным духом Мизрахи задавим.

И экипаж приготовился корчнеть дальше, в ночи, под аккомпанемент заунывных стонов А-ползуна, в ожидании новых песен по газовому супер-радио и фиолетовой водки из алоэ, которая уже начинала капать в подставленную Чашкигн колбу, освещая отсек мягким, успокаивающим свечением.