Глубина десять километров — это то место, где даже у самых стойких буровиков начинают слегка подгнивать нервные окончания. Давление здесь было такое, что нормоголовые черви сворачивались в спирали и молитвенно складывали свои беспозвоночные конечности. Ослистые вачо, обычно суетливые и нервные, впадали в состояние глубокой задумчивости, напоминающее корпоративные собрания четверговских ботанчиков.

Ракета-бурильня скрипела. Скрипела так, что казалось, будто сам Пунцевич где-то на поверхности, в своей конструкторской мастерской, чувствует этот скрип позвоночником и нервно курит, приматывая изолентой очередную не предусмотренную чертежами деталь.

— Десять километров, — объявил Газомфч, вытирая пот со лба ветошью, пропитанной машинным маслом и, кажется, уже начавшей светиться от радиации. — Мы на десяти километрах, мужики.

— Какие мы тебе мужики, — обиженно поправила Чашкигн, не отрываясь от колбы с фиолетовой жидкостью, которая к этому моменту приобрела консистенцию густого киселя и явно намекала на то, что скоро начнет разговаривать. — Я вообще-то космонавтка.

— Мужики — это состояние души, — философски заметил Барков Ивгений, ковыряясь в распределительном щитке, откуда сыпались искры всех цветов радуги. — Вот, например, Бойко — он мужик по определению, хотя и злой турист.

Бойко на это никак не отреагировал, потому что Бойко в данный момент находился в туалете. И это было не просто отправлением естественных надобностей, это был акт отчаяния, попытка спрятаться от реальности, в которой за кормой стонет Мизрахи, по супер-радио периодически прорываются супер-гимнасты с партийными песнями, а водка из алоэ ещё не дображивает до кондиции, позволяющей забыть всё вышеперечисленное.

Туалет в ракете-бурильне Пунцевича — это отдельное произведение инженерного сюрреализма. Представлял он собой тесную кабинку, обитую изнутри фольгой (для отражения, как объяснял Пунцевич, «негативных мысленных излучений»), с унитазом, подключенным не к канализации, а напрямую к системе регенерации Орфо-сахара. Теоретически это должно было создавать замкнутый цикл производства светлого мяса, но на практике приводило к тому, что алоэ иногда начинало пахнуть чем-то несанкционированно-бытовым.

И вот именно здесь, в этом убежище отчаяния, Бойко и столкнулся с новым кошмаром.

На полу, на стенах, на крышке унитаза и даже, кажется, на потолке росли грибы.

Но это были не простые грибы. Во-первых, каждый гриб имел маленькую, аккуратную шляпку, напоминающую кепку профессионального гида. Во-вторых, под шляпкой угадывались крошечные глазки и даже подобие рта. А в-третьих, они разговаривали.

— ...а слева от вас, уважаемый турист, — монотонно бубнил самый крупный экземпляр, растущий прямо из сливного бачка, — вы можете наблюдать уникальный экземпляр плесени юрского периода, занесённый в Красную книгу ослистых вачо. Просьба не трогать, не нюхать и тем более не пробовать. Справа от вас — вентиль аварийного сброса давления, нажимать только в случае встречи с А-ползуном типа Мизрахи, имеющим при себе три напёрстка и одну горошину.

— А-а-а-а! — заорал Бойко, пытаясь одновременно натянуть штаны и выбиться из кабинки, что в условиях тесноты было технически сложно.

— Не кричите, уважаемый турист, — продолжил гриб голосом, в котором угадывались интонации профессионального экскурсовода, уставшего от тупых вопросов. — Криком вы нарушаете микроклимат помещения и провоцируете преждевременное созревание спор. Присядьте, успокойтесь, послушайте нашу экскурсию. Она бесплатная. В отличие от тех, что будут ниже.

— Ниже? — только и смог выдавить Бойко.

— На глубине одиннадцати километров начинается экскурсионная зона филиала, — пояснил другой гриб, растущий из-под раковины. — Там наши коллеги работают на постоянной основе. Но предупреждаем сразу: маршруты там специфические. Не для слабонервных. И чаевые принимают только душой.

— Какие ещё чаевые?! — Бойко наконец справился со штанами и вывалился в коридор, влетев спиной в дверь рубки управления.

Экипаж встретил его понимающими, но слегка уставшими взглядами.

— Там... там... — Бойко тыкал пальцем в сторону туалета, пытаясь отдышаться.

— Грибы-экскурсоводы? — спокойно спросила Чашкигн, помешивая светящуюся жидкость. — Добрались-таки. Я думала, они только на семи километрах появляются, а они, оказывается, и глубже растут.

— Вы знали?! — задохнулся Бойко от возмущения.

— Ну так, — пожал плечами Газомфч. — Пунцевич предупреждал. Говорил, что на определённой глубине споры грибов-экскурсоводов активируются от вибрации бура. Они вообще-то безвредные. Даже полезные. Маршрут подскажут, если заблудишься.

— А если не заблудишься?

— Тогда просто расскажут, мимо чего ты проходишь. У них профессиональная деформация, понимаешь, не могут молчать. Увидят живое существо — сразу экскурсию начинают. Это как у нас — корчнеть, а у них — экскурсоводить.

— А почему они в туалете?! — Бойко никак не мог успокоиться. — Почему не в рубке, не в техническом отсеке?

— Влажно там, — лаконично пояснил Барков Ивгений, выковыривая из распределительного щитка очередной сгоревший предохранитель. — Грибам влажность нужна. А где в ракете влажно? Правильно. Там, где Бойко прячется от реальности.

Бойко хотел обидеться, но не успел, потому что именно в этот момент случилось то, чего все подсознательно ждали, но надеялись, что обойдётся.

Ракету тряхнуло.

Не так, как трясёт при бурении, не так, как трясёт при прохождении слоя ослистых вачо, и даже не так, как трясёт, когда Барков Ивгений случайно замыкает провода. Тряхнуло так, будто сама планета решила перевернуться на другой бок и чихнуть заодно.

— Что это было? — прошептал Бойко, вцепляясь в спинку кресла.

— Это, — медленно произнёс Газомфч, глядя на показания глубиномера, которые скакнули до одиннадцати километров и замерли, — было то, чего мы боялись.

— Ад, — одними губами выдохнула Чашкигн, и колба с фиолетовой жидкостью в её руках жалобно звякнула.

— Что? — переспросил Бойко, хотя отлично расслышал.

— Ад, — повторил Газомфч, выключая буровую установку, потому что бурить дальше было бессмысленно. — Мы на глубине одиннадцати километров. Здесь начинается зона геотермальной аномалии, известная в фольклоре буровиков как... ну, ты понял.

— Там же не может быть... — начал Бойко.

— А ты послушай, — перебил его Барков Ивгений и отключил звукоизоляцию корпуса.

Сначала было просто гулко. Потом стало горячо. Потом из-под пола, из-за стен, из самой породы, окружающей ракету, донёсся звук.

Это был не стон Мизрахи (хотя тот, почуяв близость конкурентов по части душевных терзаний, завывал с утроенной силой). Это было не вч-вч-ание четверговских ботанчиков. Это была какофония, оркестр, симфония страдания, записанная на изначальной, допотопной частоте бытия.

— ...и вот мы вас предупреждали, — донеслось из динамиков супер-радио сквозь адский гул, и голос явно принадлежал Его-Витоше КПСС, судя по бодрым, но искажённым страданиями интонациям, — что на одиннадцатом километре... кхм... открывается филиал нашего маршрута... для тех, кто хочет совместить спортивную гимнастику с... культурно-просветительской программой...

— Они и там? — обречённо спросил Бойко.

— А они везде, — вздохнул Газомфч. — Супер-гимнасты — они ж без границ.

Из туалета донёсся усиленный акустикой кабинки голос гриба-экскурсовода:

— А справа от вас, уважаемые посетители, открывается уникальная панорама геотермальной зоны повышенной греховности. Просьба не обжигаться, не проклинать день своего рождения и не пытаться торговаться с местными аборигенами. Они не берут откупными. Только душой. Только хардкор.

Бойко медленно сполз по стенке и сел на пол, обхватив голову руками.

— Я же просто хотел в туалет, — прошептал он. — Просто в туалет.

— В туалете теперь экскурсии, — философски заметил Барков Ивгений, заклеивая распределительный щиток изолентой, которая, судя по свечению, тоже начала превращаться во что-то живое. — А под нами — ад. И супер-гимнасты по радио. И Мизрахи сзади. И водка ещё не готова.

— Водка готова, — вдруг твёрдо сказала Чашкигн, поднимая колбу, в которой фиолетовая жидкость перестала бурлить и приобрела кристально чистый, хотя и слегка светящийся, оттенок. — Кто будет?

— Все, — хором ответили Газомфч, Барков Ивгений и даже Бойко, поднимаясь с пола с выражением лица человека, который только что потерял всё, но обрёл надежду на опохмелку.

— Тогда наливайте, — кивнул Газомфч. — И да поможет нам Пунцевич. Потому что дальше будет или очень весело, или очень жарко. И, судя по звукам из-под пола, второе вероятнее.