Кургузент стоял на границе двух миров. В одной лапе он держал чистый цвет — тот самый остаток радуги, который Гагик Волосян варил семь вечностей. В другой лапе у него была лопата (двадцать седьмая по счёту, с обгрызенной ручкой и нацарапанной надписью "Гагик, я иду").

— Я так долго копал, — сказал Кургузент, глядя на светящийся шарик. — Я думал, что хочу просто посмотреть. Увидеть и успокоиться.

— А теперь? — спросил Гагик, расчёсывая волосы длинной костяной расчёской, которую, по слухам, выменял у Мары Мурены за три ведра неокрашенной Уруру.

— А теперь я не знаю, чего хочу, — признался Кургузент. — И это странное чувство. Раньше я всегда знал. Копать. Копать глубже. Копать туда, где Гагик. А теперь...

Он посмотрел на дыру, из которой вылез. Оттуда тянуло вжевжевчатостью, слышался далёкий шорох Кучи с Листьями и, кажется, Фуфлоид что-то бормотал про камни.

— Теперь я могу вернуться, — тихо сказал Кургузент. — Или могу остаться.

Гагик смотрит

Гагик Волосян не торопил. Он вообще никогда никого не торопил. Сидел на обратной стороне Плоской Земли, варил радуги, расчёсывал волосы, смотрел, как Кургузент роет. Ждал.

— Знаешь, — сказал Гагик, откладывая расчёску, — когда я варил первую радугу, я тоже не знал, что с ней делать. Просто сварил. Потому что было скучно. А потом оказалось, что радуга нужна всем. И Фуфлоиду, чтобы на неё смотреть, пока камни лежат. И Куче с Листьями, чтобы шевелиться под цветным светом. И Кингу Мозбрио, чтобы красить Уруру в оттенки, которых раньше не было.

— И Вжевжевчику? — спросил Кургузент.

— Вжевжевчику всё равно, — улыбнулся Гагик. — Он и без радуги вжевжевчатый. Но с радугой ему веселее. А веселье для Вжевжевчика — это топливо.

Решение

Кургузент закрыл глаза. В темноте век он увидел всё, что было на Плоской Земле. Фуфлоида, перекладывающего камни в сотый раз. Кучу с Листьями, которая шевелилась на ветру, которого не было. Кинга Мозбрио, который красил Уруру, а Уруру всё текла и текла к краю. Мару Мурену, которая ждала под краем, открыв пасть.

И Вжевжевчика. Вездесущего, невидимого, который держал всё это в состоянии лёгкого хаоса, чтобы никто не заскучал.

— Я верну цвет, — сказал Кургузент. — Но не просто брошу его наверх. Я хочу, чтобы он достался всем. Не так, как радуга, которая висит высоко и на неё только смотрят. А так, чтобы его можно было... ну, не знаю... потрогать? Посадить?

Гагик Волосян нахмурился. Потом улыбнулся. Потом рассмеялся так, что волосы его заструились, как Уруру в половодье.

— Посадить цвет! — воскликнул он. — Кургузент, ты гений. Ты выкопал дыру сквозь Плоскую Землю, пришёл ко мне, а теперь хочешь посадить цвет? Это самое вжевжевчатое, что я слышал за последние семь вечностей!

— А что? — обиделся Кургузент. — Я Сооб. Сообы сажают. Это у нас в крови. Мы роем норы, а потом сажаем то, что нашли.

— Тогда сажай, — сказал Гагик.

Рождение Цветня

Кургузент вернулся в свою нору. Не через дыру, а по-человечески — пешком, держа перед собой светящийся шарик.

На Плоской Земле его никто не ждал. Фуфлоид перекладывал камни и даже не поднял головы. Куча с Листьями шевелилась на своём обычном месте. Кинга Мозбрио видно не было — он ушёл красить дальние участки Уруру.

Но Вжевжевчик ждал. Кургузент чувствовал это кожей — лёгкое покалывание, которое говорило: "Ну давай, показывай, что ты там принёс".

Кургузент нашёл место. Недалеко от своей норы, на мягком участке, куда иногда затекала Уруру и где даже Фуфлоид не оставлял свои камни, потому что место казалось ему "подозрительно ровным".

Он вырыл ямку. Такую же, как тысячи ямок, которые он вырыл за свою жизнь. Но в эту он положил не клубень, не семечко и не черенок. Он положил чистый цвет — остаток радуги Гагика Волосяна.

— Расти, — сказал Кургузент. — Расти для всех.

И засыпал ямку землёй.

Что выросло

Сначала ничего не происходило. Фуфлоид даже подошёл посмотреть, что это Кургузент закапывает, но, не увидев камней, потерял интерес и ушёл перекладывать гальку.

А потом земля дрогнула.

Из ямки показался тонкий стебелёк. Он был прозрачным, как вжевжевчатость, и внутри него переливались все цвета, которые Гагик когда-либо варил. Стебелёк рос быстро. Он тянулся вверх, к куполу Плоской Земли, и на нём распускались бутоны.

Но бутоны были не обычные. Каждый бутон был похож на маленькую чашку. И каждая чашка хотела переставиться на новое место.

— Чашкизм! — ахнул Фуфлоид, выронив камень. — Растение с чашкизмом!

— Это Цветень, — сказал Кургузент. — Цвет для всех.

Имя для нового

Куча с Листьями зашевелилась быстрее обычного. Листья кружились вокруг Цветня, и каждый лист, касаясь стебля, приобретал новый оттенок — тот, которого в природе никогда не было.

Кинг Мозбрио прибежал с другого конца равнины, когда услышал, что происходит. Он долго смотрел на Цветень, а потом достал свою кисть и мазнул по ближайшему бутону.

— Я не могу его улучшить, — сказал он растерянно. — Он уже идеальный.

— Потому что он из чистого цвета, — сказал Кургузент. — Гагик дал мне остаток радуги. Самый чистый. Без примеси бо-бо, без светлояичной радости, без воу. Просто цвет.

Мара Мурена под краем почувствовала, что Уруру перестала течь. Она подняла голову, выглянула из-под Плоской Земли (насколько мурена вообще может выглядывать) и увидела вдалеке светящееся пятно.

— О, — сказала Мара Мурена. — Это что-то новое.

И она закрыла пасть. Впервые за всё время. Потому что цвет, который уходил вниз с Уруру, теперь рос наверху. И это было правильно.

Вжевжевчик смотрит на Цветень

Вжевжевчик облетел Цветень со всех сторон. Он заглянул в каждый бутон, потрогал каждый лист, проверил, насколько стебель вжевжевчатый.

И остался доволен.

Он не стал потакать Фуфлоиду в этот день. Не стал шевелить Кучу с Листьями. Не помогал Кингу Мозбрио красить Уруру. Вместо этого он просто сидел на одном из бутонов Цветня и смотрел, как цвет меняет Плоскую Землю.

Фуфлоид, оставшись без потакания, растерянно перебирал камни, но даже его это не расстраивало. Потому что рядом рос Цветень, и в его свете даже самые скучные камни казались красивыми.

— Может, не буду перекладывать их в сотый раз, — сказал Фуфлоид сам себе. — Может, просто посижу и посмотрю.

И он сел. Рядом с Кучей с Листьями. И Куча не шевелилась. Тоже смотрела.

Что теперь

Кургузент сидел на краю своей норы и смотрел на Цветень.

— Я думал, что хочу увидеть Гагика, — сказал он. — А оказалось, что я хотел принести что-то обратно.

Из норы доносился слабый свет. Это Гагик Волосян смотрел снизу и улыбался.

— Приходи ещё, — прошептал ветер, которого не было. — Я буду варить новую радугу.

Кургузент кивнул. Он знал, что вернётся. Не сейчас. Может быть, через семь вечностей. А может, завтра. Ведь он Сооб. Сообы копают норы. А теперь ещё и выращивают Цветни.

Конец седьмой главы.