Литературный портал Литкульт

Пролог

Оолго́й-хорго́й некогда взнял к пустоте небосвода Луну, её малую тень и сестру, и все Звёзды, какие создал из своих зорких глаз… Каалу́н-барала́й вслед за ним воспалил в вышине ослепительный пламень, вложив в зев разорванной раны небес полыхающий уголь, чей неистовый жар он извлёк из груди из глубин его сердца.

Кандыръе́к своим семенем чресел наполнил всю пустошь, дав жизнь на земле и в воде и под тучами – породив из бездонного лона Кулгъи́нн и оленей, и серых песцов, и кусачий гнус мокрых болот, и волков, и китов – и людей.

.

Впрочем, как молвили предки людей тарабу́й, кандыкча́нцев создал не хозяин всей тундры, болот и морей Кандыръе́к – а угрюмый и тёмный, белёсый как кости уме́рших владыка подземного чума, сам трижды немёртвый буру́й Оулугме́к…

.

.

Во тьме холода но́чи вой ве́тра взреза́л волчий вой. Стая шла за ним следом с тех пор, как он вынужден был отступить – бросить стойбище с собственным чумом, жену, кого взяли средь прочих в добычу враги, тела дочери с сыном и многих других, кого в нижний мир к Белому Чуму отправили стрелы и копья пришедших в ночи кандыкчанцев. Выбор был ему прост – пасть в бою или выжить – чтобы встав после ран, пойти позже по следу, искать и найти – и воздать, как сумеет всей силой.

Во тьме холода но́чи вой ве́тра взреза́л волчий вой. Скрипел снег под тяжёлою поступью ног и под постуком множества лап и когтей. Хрип дыханий гремел на морозе в хрустящем шуршании льдинок застывшего пара на рту и на пастях – и стих, точно резко оборванный.

А потом взошло солнце.

.

.

Глава 1

.

Жар объятий пылавшего се́рдца небес Каалу́н-барала́я гнал снег, оголяя лик тундры весне, её жарким объятиям. Свет гнал тьму, и ночь шла на уклон, отдавая то право на мир вновь пришедшему дню. Стужа долгой зимы уходила во мрак, где спят тени уме́рших и духи, буру́и и сам Оулугме́к – в нижний мир по ту сторону тундры.

.

Ноги тихо касались земли, утопая во мху, не оставив и следа, когда тени волков шли за ним, шаг в шаг рядом идя с Энчикъе́ном. Их брат в шкуре людей тараба́й, с ними ставший един, побратавшийся кровью в кости́ и плоти́ – кто сам выжил и их победил, стал со зверем един, их троих побратимом – вёл их всех по следам, что давно уж исчезли, истёртые снегом. Но как лучший охотник, погонщик их стад, зрящий лучше иных средь их рода людей тарабу́й – он зрил то, что незримо для прочих, сокрыто, утаено тундрой – и вёл братьев следом на юг. Кандыкча́нцы шли дальше, вдоль русла впадающей в море голодной, бушующей матери рек, разливавшейся в топи Мунгу́й – но их след был и тут – стёртый, давний – и вёл в ту же сторону, что и их новый – когда они в зиму пришли к тарабу́й за добычей.

А кандыкча́ны уходят всегда не с пустыми руками…

.

На краю неба, слитого с тундрой, вдали показалось вдруг стойбище. Энчикъе́н подозвал серых братьев, махнув тем рукой – и три тени безмолвно ускорили шаг, всеми лапами грузня во мху, не оставив в нём следа – идя за четвёртой.

Это стойбище было мертво. Слишком долго мертво – старше и Экчикъе́на, и братьев всех взятых – бессчётные зимы и лета – едва ль не десятки их. Убелённые солнцем, торчали как рёбра основы от множества чумов. Хребтами взмывали в обрывках истрёпанных ветрами взмахов ресниц моргновенья Кулгъи́нн клочьев шкур колья лиственниц, что служили когда-то опорами. Среди голой земли, где был вытоптан мох, Каалу́н-барала́й освещал своим ликом обломки хореев, саней, луков с копьями, стрел из кости и бивня моржа, из точёного сланца и кремня. И костей – и собак, и оленей, и многих людей – мужчин, женщин, детей. Много их было прежде сожжёнными, чёрными. Но ещё больше нетронутых пламенем – белых.

Много белых костей, как в задымленном чуме всех снятых соку́ев, где был властелином сам Оулугме́к.

Как и там в эту ночь, когда в стойбище их точно так же пришли кандыкча́нцы…

Но тут было иначе. Богатства, добыча и утварь лежали нетронуты в чумах. Сани брошены тут же, скребки и котлы, иглы, гребни, соку́и – всё кинуто в спешке, забыто, оставлено.

Братья принюхались, скаля клыки и подняв дыбом холки. Им то место не нравилось.

Не нравилось стойбище и Энчикъе́ну…

Пора было вновь уходить, искать след кандыкча́нцев.

.

– Ты пришёл куда нужно, заблудший.

Слова были тихими, но он и братья вдруг вздрогнули. Среди стойбища – мёртвого вот уже много десятков зим с ле́тами – был ещё кто-то. И он подал голос.

Она.

.

.

Вся изрытая сетью морщин, как усохшая шкура оленя, старуха в потрёпанном рубище вместо соку́я стояла у чума, взирая с усмешкой на них. Ветер рвал её волосы, серые словно зола. Все белёсые словно истлевшие кости.

– Давно не было тут человека. Не бойся, заблудший. Тут нет никого, кто тебе был бы страшен.

– Ищу кандыкча́нцев, беззубая. Где они?

Пальцы его осторожно приподняли нож, остриём онгикъе́на грозя в лицо ветхой. Но старуха, ничуть не боясь, усмехнулась, стоя как влита́я у чума. Седовласая, тощая, с впалыми щёками точно голодная смерть, та взирала в глаза ему, скалясь от смеха.

– Кто тебя теперь может убить, заблудившийся? Даже сам Оулугме́к тебе нынче не страшен…

– Так где кандыкча́нцы? – он грозно сжал зубы, и братья оскалились следом – но не осмелясь рычать на старуху. Та, впрочем, ничуть не сердилась. Лишь усмешка на впалых щеках искривила усохшие губы.

– На юге, где летнее стойбище их у излучины рек – где Мунгу́й огибает Спину Бурулга́я.

.

Он озирал давно брошенный чум – те ножи и скребки, чашки, крючья, соку́и – их вышивку. Так живут кандыкча́нцы. Их стойбище. Древнее.

– Ты из них? – нож опять угрожающе дрогнул, шипом кремня на ручке из кости моржа вновь взлетев в лик старухи – пытаясь пугать ту. Но тщетно.

– Я жила среди них… Так давно это было…

Взор старухи теперь стал слегка маслянистым, алкающим прошлого – напугавшим на миг Энчикъе́на.

– Я была молода, ещё даже юна – не вошла во всю силу. Но я была прекрасна – и стала бы наипрекраснейшей средь всех под Солнцем. Мои груди манили, а кожа без жира была так мягка…

Она тощими словно скелет, давно ссохшими пальцами гладила щёки, лицо, прикасаясь к губам и седым волосам – вспоминая минувшее.

– Как давно это было, заблудший… Твоих отца с матерью не было в чревах родителей даже… Давно…

.

Незнакомка шаг сделала в сторону, за собой поманя Энчикъе́на рукой – и направляясь вглубь стойбища. Он осторожно пошёл вслед за той, взняв нож выше – и волки последовали за их братом, оскалясь и взняв дыбом холки.

– Ты не из здешних, старуха. Откуда ты взялась тут? Где твоё стойбище?

– Здесь.

– Здесь давно нету жизни, старуха…

– Я знаю. Но я тут живу…

Она мерно шагала, ведя за собой чужака.

– Меня девочкой некогда взяли с собой, привезли сюда к северу некие люди, что жили в лесах, среди кедров и лиственниц.

– Так ты кундуги́йка?

– Я разве сказала?

– Ты из ландыгъи́нов?

– Нет – я не из них…

– Так из чьих ты племён сама, старая? Не трать время моё – меня ждут кандыкчаны!

– Ты столь груб, заблудившийся. Сердце твоё омертвело, песцы его съели там в тундре, покуда ты шёл по тропе Оулугме́ка… – старуха не злилась, лишь скалясь в усмешке – какой-то загадочной, хитрой, пугающей – но не враждебной.

– Моё сердце ждёт кровь кандыкча́нцев! И дуру болтливую ветхую тоже попробовать может, коль ты тут не стихнешь!

– Я знаю. Лишь месть тебя держит, заблудший – и жизнь одной женщины.

.

Глаза Энчикъе́на на миг округлились.

.

– Ты прозряешь все тропы, на кои зрит жаром своим Каалу́н-барала́й? Ты чародейка?

– Разве я то сказала? – усмехнулась старуха, – ты видишь тут бубен, что может вести меж мирами на лиственнице? Разве я обращаюсь гагарой, что может нырять в нижний мир говорить с мертвецами, входить в Белый Чум?

Он смутился, боясь воззирать ей в глаза.

– Прости – я подумал, что ты будешь или буру́й, или бубен твой самый звучащий из всех ойуу́н, говорящих с богами и духами.

– Я в чём-то и вправду сама чародейка – могу зрить вперёд и без бубна, заблудший. Могу тебе в этом помочь…

– Ты видела их? Они шли тут?

– Не шли… Но я знаю. Я вижу насквозь тебя, тень человека.

.

Он успокоился, стишив свой гнев – что кипел между рёбер уже столько месяцев, сколько длился по тундре его долгий путь.

.

– Прости, матерь людей – чьей бы крови ты ни была. Я был груб. Мой язык съедят рыбы за это. Не хочу быть неназванным словно лисица. Отец дал мне имя. Я есть Энчикъе́н.

– Оулугме́к не нуждается в имени. Он давно тебя ждёт, заблудившийся.

– Пусть подождёт! – он озлобленно сплюнул на мох под ногами, – я пришлю кандыкча́нцев – пусть встретит их стойбище – всё целиком!

– Да – ты так голоден… – старая вдруг ухмыльнулась.

– Я люблю таких – сильных, живых, не сдающихся. Я видала подобных, как была юна. Таким был прапрапрадед того, кто увёл твою женщину… Ты – как и он. Очень сильный… Не хочешь сдаваться.

– Я им встретиться дам прежде срока с прапрадедом, когда встречу того Кайлыйва́на! – его зубы скрипнули, – дай мне только найти их…

– Я дам. Иди следом, заблудший… – старуха взмахнула рукой, призывая к себе Энчикъе́на, – я знаю, что нужно тебе. И могу это дать.

.

– Сколько лет ты живёшь тут? Чем кормишься?

Старуха на миг обернулась к нему, глядя прямо в глаза. Взор её был пугающе-страшный, насмешливый – но не враждебный.

– Тем, чем и ты. Жаждой жизни…

.

Старая медленно шла между чумами, подводя Энчикъе́на к объехавшей яме под землю. В мерзлоту уходили ступени из лиственницы, исчезая во мраке. Прежде тут был подземный ледник, приподнявший всё стойбище вверх булгуння́х, кто растаял однажды, оставив пещеру – как рот в бездну мира, в сам чум Оулугме́ка.

.

– Я не успела тогда повзрослеть… Я могла бы быть зрелой, прекраснейшей, сильной… На моей груди спали бы все, наилучшие воины – всех бы их успокоить могла я своею улыбкою – наипрекраснейшей.

Пальцы старухи скользили по рубищу – по давно как усохшему телу – по той красоте, кой когда-то то было.

– Все бы пали они к моим стройным ногам, в моё жаркое лоно. Но они погребли меня прежде, чем я взяла силу – оставили тут – среди льда и воды, среди мёртвых их племени. Кайдугъи́нн был суров – лучший вождь, кто прозрил мою силу – и не дал мне пожить. Он и сам там лежит, среди прочих – кто лёг добровольно, тем умилостивляя хозяина троп в его чум, Оулугме́ка.

– Ты буру́й? – Энчикъе́н на миг встал, хмуря брови – а длань его стиснула черен ножа. Он пристально зрил на старуху, ехидно взиравшую прямо в глаза чужаку.

– Разве похожа я ликом на чадо Костяноголовой Эльчи́н, чьё бездонное лоно родило буру́ев?

– Твоя правда, старуха. Твоя кожа отнюдь не черна… Ты из Белого Чума явилась, где сняли соку́и со всех там явившихся?

– Я прекрасней буру́я, заблудший. Прекрасней чем все, кого видела тундра. Была. Разве ты то не понял?

Она засмеялась негромко на миг.

– Они тут погребли меня – думая то, что отправят мой дух в чум владетеля нижнего мира, Оулугме́ка. Но я выжила…

.

Старуха застыла у ямы, что шла в темноту.

.

– Ты ведь хочешь воздать кандыкчанам, заблудший?

Его зубы от ярости скрипнули, а взор кровью налился.

– Хочу! Эти отродья Оулугмека забрали к себе мою Эйглинн! Только этим я сам и живу! Меня волки не взяли, не взяли тех псов две стрелы их в спине! Я найду их!

Он умолкнул на миг.

– И найду свою Эйглинн…

Старуха опять ухмыльнулась.

– Я помогу тебе в этом, заблудший…

Она кинула взор в ту дыру, что разверзлась пред ними провалом во тьму.

– Там лежит Кайдугъи́нн, то прапрапрадед врага твоего, Кайлыйва́на. Он имел онгикъе́н не из кости и камня – а из ставшей как камень свернувшейся крови богов, что живут среди глаз Оолго́й-хорго́я. Иногда она падает наземь с небес, криком неба пугая всех смертных. Не было в тундре оружия более сильного, чем этот нож длинной в локоть. Крепче кости моржа, твёрже камня из бездны, прочнее чем бивень подземных чудовищ манг отн…

Глаза Энчикъе́на привспыхнули.

– Он и вправду силён столь, как ты говоришь? Ты дашь мне онгикъе́н этот, старая?

– Больше. Я дам тебе силу, какой не имеет никто. Коя даст тебе месть, заблудившийся, даст тебе силу сразить кандыкча́нцев… быть может, их всех до единого.

Она указала на яму, куда вели сходы из лиственницы – все почерневшие, мокрые, полурастрескавшиеся, шаткие.

– Он там. На груди Кайдугъи́нна. Подними его вместе с ножом – сюда, к свету.

Энчикъе́н на миг замер – и братья оскалились, взняв дыбом холки.

– Взять с собой? Мертвеца? Но зачем?

Старуха опять улыбнулась.

– Пусть он передаст привет всем, кого прежде любил – и кому дал узрить свет небес Каалу́н-барала́я своей страшной жертвой… Он поможет тебе в твоей мести, заблудший.

– Но как?

– Он расскажет. Спустись, и увидь его там – старый вождь с онгикъе́ном на шее, кто спит среди тех, кто привёл меня в стойбище некогда – тех, кто так жаждал меня, и не смог утолиться.

– Кто ты, женщина? – вдруг Энчикъе́н испугался – взирая на то, как старуха безмолвно смеётся – как будто воочию вновь созерцая что было.

– Та, кто жила. Кто жива до сих пор в этом проклятом месте – и кто хочет жить.

.

Её губы – сухие, все в сетке морщин – искривились в улыбке, обнажая гнилые, все жёлтые зубы в прорехах меж выпавших. Голод терзал её многие годы в заброшенном стойбище средь сердца тундры, вдали от людей. Она выжила – так, как и он.

.

– Иди вниз. Твои братья тебя будут ждать тут, заблудший. Они не уйдут – ведь вы связаны кровью – ты с ними.

– Не зови меня так! – вспыхнул вдруг Энчикъе́н, – я назвал тебе имя, какое ношу! И его ещё вскоре услышат и все кандыкча́нцы – как звать человека, кто вырвет их души из тел и развеет по прядям Кулгъи́нн!

Огоньки вдруг привспыхнули в тусклых глазах у старухи.

– Да – ты упрям. В тебе жизнь за троих… Но ты сам уже не человек, тень заблудшего… В тебе месть лишь и гнев. И то страшная сила…

Старая вновь ухмыльнулась, и зубы её были как у буру́я – кривые и редкие.

– Иди вниз – тебя ждёт твоя месть.

– Мне нужна моя Эйглинн.

– Я знаю. Она там – средь врагов твоих, средь кандыкчанцев. Поспеши же. И так путь твой долог…

.

.

По расшатанным древним ступеням тех лестниц он медленно, долго спускался под землю. Исполинская яма под стойбищем словно мрак пасти вокруг обжимала его, как клыками зубов наверху отсвеча́я жердями разрушенных чумов. В незапамятный час булгуння́х под землёй превратился вдруг в воду, осел и растаял, растёкся, исчез – в этом месте став лежбищем тьмы, исполинской пещерой, пристанищем. Тут давно кандыкча́нцы хранили припасы – оленину, толкушу и жир, сушёную рыбу и шкуры, оружие. Тут от ветра и стуж укрывались в пургу и ненастье все люди.

Тут теперь жила смерть.

.

Глаза скоро привыкли ко тьме. В ней под звуки воды, что спадала капелью со стен, Энчикъе́н рассмотрел мертвецов, кто лежали пластами. Потемневшие, чёрные, все изветшалые, полуиссохшие – тела́ племени, сотни людей тут лежали вповалку. Одни были одеты в соку́и с кухля́нками, а иные наги – без одежд с торбаса́ми, как матерью чревом исторгнуты. Все они были изъязвлены – в черни нарывов, усеяны струпьями, кровоподтёками, веки опухшие, глаз белки в крови. Кровь застыла во ртах, языки почернели и высохли.

.

Смерть лежала под стойбищем. Страшная, жуткая, мор – гнев богов и всех духов – что приходит сюда с юга тундры, где выше по водам Мунгу́й живут люди иные, не с севера.

.

Энчикъе́н сдержал страх – кой не ведал с тех пор, как сумел убежать от резни кандыкча́нцев, и в тундре сразился с волками, с кем стал с тремя братьями – духом сплетясь с теми, кто был им ранен – с кем кровь их смешалась. С той поры страх не жил в его сердце – но тут он вернулся.

Взор его отыскал старика, кто лежал почерневший средь трупов. Седовласый, морщинистый, крепкий – он был ещё жив, как спустился сюда – и не сброшен с умершими и умиравшими. Его ноги спустились сюда, добровольно себя погребя в булгуння́хе – как страж, что во тьме стережёт всех скончавшихся, снявших соку́й в тёмном чуме костями гремящего Оулугме́ка. И на шее его словно блеск тени в небе живущего глаза Оолго́й-хорго́я сверкнул длинный, необычный на вид онгикъе́н.

.

Непохожий на кость, на моржа клык иль бивень подземного зверя манг отн – он сверкал как звезда на заостренных гранях, покрытый налётом как охрой. Длинный, в локоть – пугающий, страшный, манящий – он висел на ремне, что свисал с сухой шеи, усеянной струпьями с язвами. И безмолвно взирали из тьмы на заблудшего впавшие очи умершего, прапрапрадеда недруга их, их народа убийцы, врага – Кайлыйва́на.

Энчикъе́н подошёл ещё ближе, и срезал своим онгикъе́ном ремень. С глухим звуком нож мёртвого пал, сотрясая собой тишину в булгуння́хе.

В голове его вдруг родилась точно буря догадка – что может он сделать. Прозрение. Умысел. Страшный, как чум Оулугмека.

Словно сотни глазниц посмотрели вдруг с ужасом, когда пришлый взял черен оружия в пальцы, и покрутив то в руке, убрал к телу за пояс из кожи, пропитанный высохшей кровью – волков и его. А затем поднял тело умершего.

.

Когда он поднялся наверх по скрипящим ступеням из лиственницы, в стойбище было вновь пусто. Даже голоса не было слышно, ни шага, ни тени не зримо – и лишь солнце светило на тундру, катясь по груди Оолго́й-хорго́я, вовсю целовавшего чресла лежащей под ним ненасытной Кулгъи́нн, луноликой красавицы, матери неба, жаждавшей с ним вновь соития – дабы дать жизнь и начало горячего лета.

Энчикъе́н нашёл нарты, что были целы, не истлели, не треснули – и положил мертвеца прямо в сани. Сорвав с чума обрывки от шкур, он обмотал Кайдугъи́нна от ног и до маковки, скрыв и тело, и язвы от глаз – и взял в руки ремень от постромок.

.

Когда он отошёл вместе с братьями где-то на выстрел из лука, из стойбища вдруг долетел тихий смех. Не старушечий – девичий, юный. Но между оголенных рёбер дуг чумов ни тени, ни жизни там не было видно. И его трижды полное гнева и тьмы сердце не-человека, с волками единого воина из тарабу́й, повело его дальше, толкая ужасные нарты на по́лудень, мох пригибая полозьями. И как лёд холодил его грудь онгикъе́н мертвеца, что прочнее и ко́сти, и кремня – как жажда отмщения.

.

Впереди была даль путешествия к югу, где воды Мунгу́й омывают Спину Бурулга́я – где ждала его Эйглинн.

Впереди было стойбище недругов их, кандыкча́нцев.

Впереди была месть.
.

Глава 2

За девять лун до того

Шкура поднялась, и в чум зашла женщина. Старая, обезображенная – с хитрой едкой усмешкой и взором как искры – уселась напротив хозяина подле огня, сняв с плеч наголовник соку́я.

– Здравствуй, Ралинаву́т, – исполинский мужчина подал той кусок мяса нерпы – отваренный, сочный – и женщина ловко взяла еду в руку, положив ту в свой рот, где кривые и редкие зубы вцепились в подарок, грызя тот с усердием.

– Сытно ешь, Ралинаву́т. Ешь сколько влезет – ещё доложу.

Старая чавкала, поедая подарок. Хозяин подал той второй кусок нерпы – и тот так же скоро исчез в животе старой гостьи.

.

– Жирная нерпа. Хорошая, – женщина вытерла губы, усевшись удобнее, и прирасстегнула соку́й. В чуме было тепло.

– Я тебя звал к себе, Ралинаву́т – всепрозрящая, мудрая.

– Льстишь, Кайлыйва́н… – усмехнулась старуха, и поднесла руки ближе к огню. Пла́вник с треском горел, превращаясь в жар пламени – согревая хозяина с гостьей, дымясь под макушкою чума, уносясь в узкий дымник, неся с собой искры.

– Льсти своим женщинам лучше. Льсти этой… – она ухмыльнулась, косясь на измятые шкуры в углу.

– Ты как в око Оолго́й-хорго́я зришь, старая! – буркнул хозяин, и чуть привстал выше, приблизясь к старухе.

– Ралинаву́т – мой отец Кангыръе́к тебя лучшей считает – да и дед мой Кырва́н считал лучшей.

– И твой прадед Хоръе́к – и даже сам прапрадед Кайдугъи́нн… – старая вздрогнула, упомянув это имя – и сплюнула наземь под ноги.

.

Хозяин сел ближе – огромный, высокий и крепкий – на две головы выше тощей старухи – на голову выше любого из смертных мужей.

.

– Ралинаву́т – ты мудрее иных средь детей кандыкча́на. Нет старше тебя и умнее средь нас.

– Но если бы слушали все меня всякий раз… – хмыкнула старая, ковыряясь мизинцем в зубах, где застряли кусочки нерпы, – было бы бед меньше у кандыкча́нцев…

– Бабу ту хочешь? – спросила она прямиком, ткнув рукой в направлении ложа, – из тех, кого взял при набеге на род тарабу́я?

– Её – чтобы треснуть мне! – рявкнул хозяин, – Ралинаву́т – я хотел бы…

– И так её ночью берёшь – что же тебе ещё надо? – ухмыльнулась старуха, рассевшись удобнее, и согревая у пламени руки.

– Я сломить хочу эту упрямицу! Приручить – чтобы Э́йглинн оттаяла – полюбила меня, стала ласковой!

Взгляд Кайлыйва́на стал словно заискивающим – чуть не молящим – пока тот взирал на прозрящую.

Старая гостья вдруг захихикала.

– Её кровных сразили в набеге. Её двух в муках прежде рождённых детей твои люди убили – и саму ты её тут имеешь как ту олениху вожак, весь чум семенем пахнет – и мне про ласку толкуешь… Ох, давно не смеялась Ралинаву́т так вот славно!

Она извлекла из зубов тот кусочек нерпы, что сидел там во рту – и проглотила его целиком, облизав свои губы.

– Её мужа ты сам?

– Оулугме́к его знает, собаку! Бежал от нас раненый в тундру. Его там те волки сожрали… – скривился хозяин, швырнув в огонь пла́вник.

– Тундра так велика… От лесов и до моря упряжка нестись будет множество дней, много раз Каалу́н-барала́й своим сердцем согреет всю землю – но от мира творения все племена мира вовсе не знают. И то мы – то они – вечно друг друга режем. И так нескончаемо. Нет тут безвинных…

Кайлыйва́н сел поближе к старухе.

.

– Ралинаву́т – ты умнее иных. Ты всё знаешь. Толкуешь с уме́ршими, ходишь гагарой по тропам меж миром людей и незримыми. Была в Белом Чуме у Оулугме́ка… Скажи – ты поможешь мне с нею?

– И в чём же? – хихикнула старая гостья.

Кайлыйва́н чуть притишил свой голос.

– Мой дед как-то прежде рассказывал, что ты можешь лишить человека и памяти. Можешь взять её всю целиком, истереть в порошок, и развеять по прядям Кулгъи́нн – и влить новую в сердце…

– Хи-хи-хи… – засмеялась старуха тихонько, ткнув воина пальцем в живот, – да ты ловок! Вот жаждешь что…

– Да – хочу! Хочу женщину эту! Чтобы ласкова была – забыла про всё – хочу быть её мужем! Детей от неё хочу! Чтобы взирала с любовью! А не так, как теперь, исподлобья – безмолвно. Ненавидит меня… Трижды тщилась сбежать на упряжке, хотела убить…

Он со злостью швырнул в пламя пла́вник.

– Понесла уж не раз – но из чрева их выбила, дура!

.

– Что от пленницы хочешь ты так, Кайлыйва́н? А тем больше от этой… – хохотнула старуха, – поздно уж про любовь, когда брал её силой. А к тому же глупа эта Э́йглинн, совсем несговорчива. Нет в ней рассудка.

– Так дай ей его – влей ей новый! Поговори с ней – дай мудрый совет! Вразуми!

– Она как твёрдый лук. Гибкий гнётся без ломки, и дальше стрелу понесёт – как иные из пленниц, умнее. А в ней сила, упрямство… – хихикнула старая, – как ты она тоже. Такая же…

– Знаю! Потому и хочу её!

– Вижу. Ты как олень в пору гона – рассудка лишился, от лона пахучего стал сам не свой. Взял в жёны бы дочерь Коррёка – для племени было бы лучше родство то, чем с этой – из тарабу́ев невольницей.

– Э́йглинн я хочу!

– Вижу-вижу. Таковая как ты она – твёрдая, вечно упрямая. Не желает своей зрить в том выгоды. Под тебя с лаской вовсе не ляжет. Упрямая…

Ралинаву́т ковырнула в зубах, сплюнув наземь.

– На её месте всякая, может, смирилась бы – и смотрела бы ласковей, не исподлобья – кто ночами такого самца бы седлал, сына старого Кангыръе́ка, вождя – кто сам скоро тем станет вождём…

И хихикнула тихо.

– Таковые упрямые долго не зрят свет очей Каалу́н-барала́я…

.

– Отними её память, Ралинаву́т… Дай ей новую – чтобы стала та ласковой, нежной – и я буду нежен. На руках её буду носить, будет в чуме хозяйкой, труда знать не будет! А тебя я за это кормить буду жиром и мясом до смерти, как после отправишься стылой тропой в Белый Чум и там снимешь соку́й свой!

– Дай-ка мяса ещё, Кайлыйва́н! – вдруг сурово и холодно молвила старая, протянув ему руку – костистую и морщинистую.

Кайлыйва́н поспешил то исполнить, проткнув палочкой мяса кусок в котле подле огня и протянув пищу гостье.

Ралинаву́т ела долго, стирая жир с губ. Нерпа была без жил – мясо чистое, мягкое, к старым зубам в самый раз. Сын вождя выжидал, в нетерпении дёргаясь.

.

– Ты умеешь то сделать, прозрящая? Можешь?

– Могу… – ухмыльнулась старуха, доев мясо нерпы – и воззрила в глаза Кайлыйва́ну, – но только…

– Что? Что для этого нужно? Проси! Всё исполню!

– Исполнишь конечно же. Знаю – так хочешь её, что исполнишь…

– Проси! – сын вождя себя стукнул ладонью по сердцу.

– Ну зачем что просить мне? Ралинаву́т сытно ест. Много жира и мяса, оленины с рыбой. Помощницы делают много толкуши с морошкой и ягодой. Мой чум тёплый, а шкуры мягки. Что ещё надо мне?

– Всё, что хочешь, проси! Всё исполню!

– Мою юность никто не вернёт – а то всласть бы с тобой повалялась, с таким молодцом, кого Э́йглинн не ценит! – хохотнула старуха, ткнув мужчину своей пяткой в пах – кто опешил от шутки.

– Я исполню что хочешь ты. Но ты сам это сделаешь с ней, Кайлыйва́н.

.

Исполин сам не дрогнул.

– Если надо – сам сделаю! Сам ей дам снадобье! Лишь пусть полюбит сильнее – как мужа – забудет пусть прошлого!

Ралинаву́т хохотнула, прикрыв рот с прорехами между зубов левой дланью.

– Снадобья для дураков – чтобы лишь дать огня в чьи-то чресла. Для глупышек из племени, кто тебя бы хотел укротить, под тебя лечь с охотой – кто вождя женой стать бы хотели в грядущем. Тут снадобье то не поможет… Иной нужен способ.

– А что? Что для этого нужно, Ралинаву́т?

– Уже скоро узнаешь…

.

Старуха поднялась со шкур, и хозяин встал следом, натянув на себя свой соку́й.

.

– Зови ночью её, пусть придёт в этот чум. Там… увидишь.

– Всё сделаю!

– Знаю. Так её сильно хочешь, что сделаешь.

Старая натянула на лоб мягкий мех наголовника. Взгляд её стал пугающим. Колким. Лишь два глаза сверкали во тьме под соку́ем.

– Но учти – это будет непросто. Сумеешь ли?

– Сделаю! Что лишь – скажи?

– Всё увидишь. Но учти – будет больно.

– Я боли совсем не боюсь! Я сражался с тремя из людей тарабу́й, копья их грызли мясо моё, пронизали – а я так и жив! – рявнул ей Кайлыйва́н, – ради Э́йглинн убью даже чёрных буру́ев, даже костянобоких детей Оулугме́ка! Небосвод срушу наземь, все пряди Кулгъи́нн намотаю на руку и вырву с корнями, коль нужно то сделать!

.

– Твою храбрость я знаю – как все кандыкча́нцы, – хихикнула старая, глядя в глаза сыну их Кангыръе́ка, вождя, – твоя длань вся тверда. Твоё сердце из кости. Не знаешь ты страх, не боишься той боли.

– Не боюсь! Говори – что мне нужно?

– Я же и говорю – будет больно, – хихикнула старая Ралинаву́т, ткнув мужчину в грудь пальцем.

– Очень больно. Но не тебе…

.

.

Испугался и сам Кайлыйва́н – когда ночью невольница вновь появилась ко сну, собирав весь день пла́вник из вод на песчаной излучине отмелей топкой Мунгу́й. Когда старая Ралинаву́т повелела ему скрутить женщине руки, заткнуть рот и держать – не дать вырваться.

Э́йглинн страшно кричала от боли – когда руки мужчины давили ей череп, сжимая петлёй из продубленной шкуры моржа – так, что вылазили очи её из глазниц. Она извивалась как рыба, как ке́та на гальке – когда Кайлыйва́н пихал ступни её прямо в пламя, какое раздула старуха из пла́вника.

Кожа лопалась в язвах нарывов кипевшей сукровицы, страшно воняло палёным, до рвоты пугающе-сладким, горелым – как мясо оленицы-ва́женки. Но вопль женщины прочно глушил толстый кляп из нерпичьей ласты, той заткнутой до глотки – и пальцы старухи держали ей ступни, не дав вырвать их вон из огня – бормоча те заклятья, что вырвут у пленницы память из сердца, и прядью Кулгъи́нн отнесут в Белый Чум в нижнем мире, в котёл властелина немёртвых Оулугме́ка.

Когда Э́йглинн стихла, упав живым трупом на шкуры, Ралинаву́т извлекла весь пожёванный кляп изо рта, дав дышать той свободно – и влила меж губ своё снадобье, задрав голову женщины и дав тому влиться в глотку, зажав её ноздри – чтобы она проглотила.

– Она не умрёт? – спросил зрящую сын Кангыръе́ка, встревоженно щупая пленницу, кто лежала безжизненно, без шевеления – словно мертвец. Только грудь её слабо вздымалась под тонкой кухлянкой – знак жизни, лишь тлеющей, слабой.

– Ты же сам то хотел, Кайлыйва́н? – хохотнула старуха, туша пламя в чуме, – говорила тебе – будет больно. Ужасно. Лишь так отнять память возможно – развеять, костьми истолочь и рассыпать как прах меж мирами на лиственнице – и дать новую прочно, на годы – до смерти.

– Спасибо, Ралинаву́т! – Кайлыйва́н поклонился той в ноги, упав лбом на шкуры, – будешь, сколько жива ты, в великом почёте! Сколько нужно дам мяса и жира, чего пожелаешь! Дам бусы, одежды…

– На что они мне? – хохотнула старуха, оскаля свои покривевшие зубы, – дай их ей лучше после – как Э́йглинн очнётся. И люби её – понял?

– Всё понял!

– Будь с ней ласков! – старуха ударила костью оленя по лбу Кайлыйва́на – опешившего от того, онемевшего.

– Ласков – значит то ласков, не груб! Не смей силою брать! Лечи сам её, как та проснётся – сам носи на руках, шепчи на ухо, сам ту корми! Люби так, чтобы та сама ноги раздвинула перед тобой – чтобы чад принесла, была ласкова ночью, хотела такого мужчину!

– Понял, прозрящая! Трижды тебе благодарен! – Кайлыйва́н был пресчастлив, лицо его прямо светилось от радости, – всё исполню, как требуешь!

– То-то… Ты большой уже, воин и вождь – не тебя мне учить, как быть с женщиной!

– Сделаю всё! – Кайлыйва́н стукнул в грудь кулаком, – и всем тем, кто лишь только попробует ей то шепнуть, кем была та – сам шею сверну, его вытащу кишки песцам на поживу! Чтобы Э́йглинн того не узнала…

– Не бойся, – хихикнула Ралинаву́т, – она в то не поверит. Тем больше, коль будешь ты ласков, заботлив, как мужу быть до́лжно…

– И буду!

.

Старая зрящая уже дотронулась дланью до шкуры завесы, стремясь выйти прочь из затихшего чума. В этот миг Кайлыйва́н вдруг спросил её тихо:

– А если вдруг память вернётся?

– Боишься? – ехидно спросила прозрящая.

– Боюсь… Как тогда быть?

– Ты боишься цены за деяние? Вот уж смеяться сегодня мне выпало… – Ралинаву́т захихикала.

– Смолкни, старая! – рявкнул мужчина – но потом успокоился.

– Как мне быть, если память вернётся к ней?

– Всё ведь возможно… Но её память давно опустилась в мир нижний, хранится в котле Оулугме́ка, хозяина Белого Чума, – хихикнула старая, – и возвратить ту непросто…

– Но как? Если вдруг…

.

Ралинаву́т вновь хихикнула.

.

– Есть тот способ один… Если Э́йглинн узрит то же всё, что её и лишило той памяти. Вот тогда…

– Не узрит! – рявкнул той Кайлыйва́н, багровея, – не узрит! Не узрит!!!

.

.

Когда Э́йглинн проснулась, муж был уже рядом. Заботливый, сильный. Весь ласковый. Нежный. Надёжный. Словно столп, на котором повесил миры Оолго́й-хорго́й, сотворитель всесущего.

Он осторожно, заботливо кутал в повязки ей ступни, какие она обожгла в очаге – натирая их жиром и снадобьями, оттирая сукро́вицу с гноем, целуя ей кожу, что стала опять нарастать на тех язвах ожогов. Кто обнимал, желал снов в колыбели Кулгъи́нн, целовал нежно в щёку и гладил ей волосы. Кто был рядом, держал её за руку все эти дни и круги беговенья Луны и сестры её малой – двух глаз небосвода. Кто поднял её на ноги, мыл и кормил – кто был мужем. Кто был её счастьем, поддержкой, опорой – кто был.

И когда силы вернулись к ней, когда плоть вновь ожила – в ту ночь Э́йглинн первой коснулась его, сняв кухля́нку, впившись жадно губами в уста его, с силой отдавшись – лаская того, ощущая взамен его ласку с соитием, его косновенье сосков её, шеи и чресел, ощущая в себе его семя, стоня́ и горя́ – как жена подле мужа. Как дóлжно.

Как было обещано.

.

Её память лежала в котле в Белом Чуме костей среди снятых соку́ев всех тех, кто прошёл через тёмную реку в дом Нижнего мира хозяина, Оулугме́ка – и спала в неведении.

Глава 3

Он узрил её вдруг – среди тьмы краткой но́чи, когда вошёл в стойбище недругов, вскинув на плечи усохшее тело вождя кандыкча́н. Кайдугъи́нн спал весь путь, волочимый на нартах, закутанный в шкуры, окрученный жилами. Теперь Энчикъе́н размотал его узы, и поставил у входа в лабаз, где хранились припасы. Во тьме но́чи блеск глаз Оолго́й-хорго́я отразился на гранях его онгикъе́на из крови богов – когда он увидал вдруг Её.

.

Незнакомка стояла напротив него между чумов – одна, беззащитная – в новом соку́е, длинноволосая, рослая, без наголовника. Женщина зрила на гостя, застыв там на месте, держа в руке чашку из дерева. Другой дланью она поднесла к самым губам горсть толкуши из чашки – не донеся ту чуть-чуть – к самим алым губам.

.

Онгикъе́н в руке гостя взмыл вверх, весь готовый разрезать пришелице глотку, пустить жизнь очевидицы наземь, в мох стойбища – но незнакомка молчала, не подняв тревогу. Три серых брата встревоженно подняли холки – морды чьи были в алом, взяв кровь кандыкчанца, стерёгшего стойбище. Но узрив незнакомку, умолкли, попятившись за побратима, взиравшего немо на женщину.

Стройная, крепкая, высокогрудая, женственная – в её взоре горела насмешка, улыбка – как будто она наблюдала за гостем, ничуть не страшась – и не думая даже мешать тому действием с окриком, звать земляков.

Острый тонкий язык плотоядно провёл своим кончиком по раскрасневшимся алым губам, а глаза засветились как звёзды – холодные, пристальные – зрящие на мертвеца. Тело вспухло за эти дни странствия к югу, согретое солнцем весны, шедшей в лето – и нарывы на чёрной, иссушенной коже, набрякли, поднялись, как будто бы ожили. В них была, правда, вовсе не жизнь.

Незнакомка молчала, держа в руке чашку – без волнения глядя на то, как смотрел в её лик острый шип онгикъе́на из крови богов – лишь игриво и хищно взирая на нож, как сверкает оружие мёртвого. Как касается то к чёрной коже, в какой жила смерть, погребённая в бездне на много десятков кругов Каалу́н-барала́я над тундрой – но вновь возвращённая к людям. Как со страхом глядят из сухих утоплённых глазниц очи древнего, жертву принесшего жизнью своей Кайдугъи́нна – кто сошёл сам в ту бездну, собою пожертвовав – тщетно, увы.

Незнакомка опять улыбнулась, взирая на это – а потом вновь исчезла, как будто и не было. Тишина краткой но́чи стояла над стойбищем, где вдали топотали олени, пасясь среди ягеля, рвя там морошку с черничником, фыркая. Но ни шага ноги, ни дыхания женщины не было слышно теперь меж давно спящих чумов.

.

Нож в руке Энчикъе́на резнул тело мёртвого. В жажде мести он рвал, разрезал плоть усопшего – отрезая куски, кроя жир с прочной кожей. Очищая до кости, срывая плоть с рёбер, тяня непослушные кишки – сухие как жилы, как будто ремни из продубленной шкуры моржа – он кроил мертвеца, оставляя лишь голову.

Спали люди в натопленных чумах. Топтались олени на пастбище. Рдяно тлели костры из сгоревшего пла́вника.

Ночь шла на спад.

.

Когда труд был закончен, он вновь водрузил мертвеца с головой на костях на те нарты, укрыв плотно шкурами – и взял мяса куски, тёмной тенью бредя среди стойбища. Плоть умершего тихо ложилась в лабаз среди жира и мяса, бросалась в котлы, где растаивал снег на воду – среди шкур на соку́и, какие днём мездрили женщины, ныне суша на ветру перед сшивкой.

Они отняли прежде зимой его жизнь, его дом, его Эйглинн. Вот теперь пусть узрят, каково это – всё потерять.

Месть была ужасающей. Страшной. Всегибельной. Всем.

.

.

Утром солнце взошло своим ликом над тундрой. Стойбище ожило, скоро восстав ото сна. Задымились костры из просохшего пла́вника с костью оленей. Согревалась вода для питья и для пищи. Готовилось мясо с морошкой в толкушку. Сушёная рыба снималась с шестов, нарезаясь на ломти.

.

Кайлыйва́н ещё спал, крепко обняв жену – когда шкура на пологе в чум приподнялась, и внутрь просунул нос пёс – а за ним и помощник, скороногий его побратим Ительче́к.

– Господин, просыпайся…

– Чего тебе?

– У нас это… К нам гость.

– И чего? Кто явился – какой кундыги́ец?

– Не тот. Он чужак. И по виду из тех – из крови́ Тарабу́я.

– Разве всех мы там их не отправили в чум к Оулугме́ку?

– Выходит, не всех…

– Чтобы их всех костяные буру́и глодали!

.

Хозяин поднялся, стремясь не будить мирно спящую женщину – и стал надевать свой соку́й. Нацепив прочный пояс из кожи моржа, он засунул за тот онгикъе́н из острейшего кремня.

.

В сердце стойбища люди его в кругу копий держали прибывшего. Чужака. Незнакомца.

Весь оборванный, ветхий соку́й в пятнах крови. Волосы грязные, свалянные и иссохшие. Торбаса́ на ногах прохудились, их жилы истрёпаны. Словно мертвец, что восстал из-под полога Белого Чума, надев свой соку́й вопреки даже силе хозяина нижнего мира. Подле ног того скалили зубы три волка – как серые тени лежа на земле. И стояли у чума все ветхие нарты, на коих покоился свёрток из шкур, словно чьё-то укрытое тело – как столб для подпорки яранги.

Злобно тявкали псы, завывая и гыркая – тщетно срываясь у чумов с их привязей. С неким страхом взирали на гостя все воины – а за ними и женщины, дети и старики. Шёпот тихо летел между люда по стойбищу.

.

– Ты кто есть? Что ты ищешь в кочевьях у кандыкча́н? – рявкнул тому Кайлыйва́н, сжав в кулаке рукоять онгикъе́на – взирая на странника пристально, злобно – без страха.

Тот поднял глаза, отвечая. Голос был глух, как из черепа – твёрдый, безжизненный. Ледяной как холодные воды Мунгуй. Безразличный.

– Ты забрал мою женщину. Э́йглинн. Украл её силой из стойбища, всех перебив там людей тарабу́й в эту зиму в низовьях Мунгу́й.

– Если бы всех – было меньше бы жён в нашем племени. Вы сами, когда нападали на нас, моих братьев в той битве отправили всех к Оугулме́ку… – сын Кангыръе́ка скривился, презрительно плюнув под ноги пришельцу.

– Видишь – всё возвращается. Вы были тоже не святы. Что же мне сокрушаться, что мы – кандыкча́н – стали только сильнее, воздав вам как до́лжно?

– Возврати её мне по закону. И я с Э́йглинн уйду.

– И какою же силой? – Кайлыйва́н ухмыльнулся, – она мне стала верной женой. Не желает совсем уходить с голодранцем из тундры, кто сам вполовину мертвец – по тебе то судя уже, пришлый. Может, спросим её – хочет Э́йглинн уйти или нет?

– Давай спросим.

– Она тебя даже не помнит, – ухмыльнулся сын Кангыръе́ка, – ты тень. Ты никто.

– Она меня вспомнит. Я муж её.

– Ну посмотрим…

Кайлыйва́н обернулся, найдя взглядом помощника.

– Ительче́к – приведи к нам хозяйку.

– Сейчас, господин, – тот склонил свою голову, торопливо спеша между чумов и нарт, прислонённых к тем костью полозьев.

.

– Э́йглинн! – окликнул он женщину, увидав её – едва Ительче́к подвёл ту к Кайлыйва́ну. Осторожно шагая, рукой прикрывая живот под соку́ем, та встала при муже, взяв за руку – и тревожно воззрила на гостя, пугливо взирая на смирных волков подле ног чужака.

– Что стряслось, Кайлыйва́н? – та спросила у мужа, сжимая ладонь того крепче, – что за пришелец, что хочет он?

– Хочет тебя. Называется мужем твоим… – хохотнул Кайлыйва́н, обняв женщину за плечи, – тебя хочет забрать…

– В Белый Чум не иначе… – поддакнув, слегка хохотнул Ительче́к, озирая лохмотья одежд чужака.

– Кто он? – та вздрогнула, глядя на гостя, с тем встретившись взглядами – и опять обернулась к супругу.

– Ты мой муж! Я не знаю его…

– Э́йглинн – вспомни! – сказал ей гость твёрдо, взирая в глаза, – это я – Энчикъе́н! Я твой муж, мы когда-то с тобой жили к северу, в землях людей тарабу́й. У нас были сын с дочерью, Ку́ттли и Э́вочжин! Вспомни!

– Я не помню тебя… – Э́йглинн снова нахмурилась, трогая чрево. Дитя беспокоило женщину, и Кайлыйва́н осторожно погладил жене её крупный живот, криво глядя на гостя.

.

– Видишь – жена тебя вовсе не знает. Она матерью скоро уж станет. С тобой не пойдёт никуда. Иди куда шёл, все сто прядей Кулгъи́нн тебе в помощь! И свои нарты с собой забирай, эту рухлядь!

– Она вспомнит. Я ей расскажу её жизнь.

– Её жизнь только тут. Уходи – не испытывай гнев мой, пришелец. Я добр – но суров, если ты меня скоро разгневаешь.

Из уст гостя раздался холодный смешок, словно вызов.

– Я тебя не боюсь – корм лисицам ты, вор – кто украл её память…

– Ты – пёс смрадный! Как смеешь меня обвинять – недоедок волков! – Кангыръе́ка наследника мощный кулак взвился вверх, устремившись к лицу чужака – пока псы во всём стойбище словно сходили с ума, рвясь с постромок у чумов.

– Э́йглинн! Вспомни! – он вновь сказал женщине, так и стоявшей при Кайлыйва́не и зрившей испуганно гостю в глаза. Но она так и была безмолвной – встревоженно глядя на странника – чуждого ей и неузнанного.

– Уходи… – прошептала она в некой робкой тревоге, держа мужа за руку.

– Не тревожь мою женщину, ты – не то мой онгикъе́н твои кишки на корм моим псам живо выпустит! – длань Кайлыйва́на легла на оружие.

– Она не твоя.

– Ты упорствуешь. Лучше уйди – не желаю при ней делать кровопролитие.

– Ты пролил уже кровь тарабу́й. Убил наших детей. Её память украл. Так кому желать смерти скорей из нас тут?

– Драться желаешь?

– Желаю. Желаю убить тебя – всех вас убить до единого – вас, кандыкча́нов.

Голос у гостя был полон весь льда, как вершина Спины Бурулга́я.

– Ну смотри… Ительче́к!

.

Тот стремительно встал подле сына вождя.

– Здесь, хозяин.

– Уведи её в чум. Пусть не смотрит. Я быстро.

– Нет – не нужно! – та вскрикнула, вся побелев – стиснув мужа за пальцы. И обратилась к пришельцу – упрямо взиравшему прямо в лицо ей.

– Уходи… Я прошу ликом глаз Оолго́й-хорго́я, жаром дыхания Каалу́н-барала́я – уйди. Я не знаю тебя. Я – жена Кайлыйва́на.

– Вспомни, Э́йглинн.

– Не помню тебя. Уходи, я молю. Я живу тут. Я счастлива… – она обернулась лицом к Кайлыйва́ну – а затем вновь к пришельцу в кровавом соку́е.

– Лучше уйди. Мой муж сильный. Ты только умрёшь.

– Без тебя я и так почти умер. Вспомни, Э́йглинн. Пойдём со мной.

– Хватит! – озлобленно рявкнул ему Кайлыйва́н, заслоняя собой от пришельца жену, – пошёл вон, сын собаки! Иначе глаза твои выдавлю прежде, чем вырву всё горло до позвоночника!

.

Псы озлобленно рвались с их привязей. Страх плыл над стойбищем, где застыли все люди, следя за событием – наблюдая за тем, что творилось в кругу между гостем и сыном хозяина.

.

– Она вспомнит когда-то… Неважно, – мотнул головою чужак, глядя прямо в глаза Кайлыйва́ну, – я вызываю тебя на двубой – глаз на глаз. Пусть тот жребий решит, кто тут прав из нас.

– Ладно… – Кайлыйва́н сложил руки на поясе, – сам упрям ты, собака – за то и получишь!

Он обернулся к своим землякам, обращаясь ко всем им.

– Люди из кандыкча́н – все услышали то, как хулил меня этот оглодок из тундры? Он хочет двубой? Пусть его и получит – сам Каалу́н-барала́й тому будет свидетель!

Он поднял взгляд в небо, к сиявшему солнцу.

– В круг!

– В круг!!! – возвопили все люди, все воины кандыкча́н, потрясая ввысь копьями.

.

.

Пока все мужчины столпились в кругу, где случится двубой с глазу на глаз лицо в лицо, псы продолжали неистовствовать – словно волчья вся стая явилась сюда. Вой и брех гремел в воздухе стойбища, где курились костры, и готовили женщины пищу к обеду, забросив скребки, шила с иглами в крое одежды из шкур.

.

Из яра́нги, накрытой тюленьими шкурами, вышла, прищурясь на солнце, седая Ралинаву́т. Зрящая между мирами всполошенно приковыляла туда, где столпились её соплеменники – нюхая воздух, встревоженно дёргая голову справа налево, как будто ища что-то страшное.

Увидав чужеземца, она вдруг взвопила:

– Он беду принесёт! Чужеземец без лика – без тени, без кости, без жизни! Кайлыйва́н – гони прочь его! Прочь! Он – лишь смерть для всех нас! Он из нижнего мира, он не человек!

Племя встревоженно вздрогнуло, глядя на чужака. Заголосили вдруг женщины, и руки воинов сжали покрепче кость копий, взняв выше те – на иноземца.

.

– Месть меня сделала не-человеком – то правда! Волки – братья мои, в нас кровь общая стала – кого победил я там в тундре! Во мне сердце волков – так и знайте тут все вы! И я вырву обидчика сердце, сгрызу его в пасти – он знает за что! А если не верите мне, что я жив, человек, не буру́й – то вот кровь моя! Тёплая!

.

Остриё костяного ножа полоснуло по длани пришельца, когда Энчикъе́н взял оружие в пальцы, и провёл по руке костью лезвия. На отмёрзшую землю в истоптанном мху точно бусины каплями стала сочиться багряная кровь.

– Он живой! – зашептали в толпе.

Выли псы. Тишина с тихим ропотом встала над стойбищем средь всех собравшихся, не понимавших собачьей тревоги – но чуявших что-то.

.

– Он не человек! – продолжала старуха, тряся Кайлыйва́на за руку, – это морок, обман! Он беду нам принёс, трижды десять несчастий! Гони его прочь, в тундру к духам из Нижнего мира! Он нечисть без сердца! Песцы его съели, склевали глаза́ его птицы! Ке́та своей чешуёй оплела его кости! Гони его прочь, Кайлыйва́н!

– Он и так уж мертвец – этот пёс, кто решил меня вызвать! – Кайлыйва́н резко выдернул руку из пальцев старухи, и гневно зыркнул на ту.

– Сядь лучше, Ралинаву́т! Зри сама, как глаза его птицы склюют, а кишки скоро выедят черви! Сядь – и смотри!

Он обернулся к помощнику.

– Ительче́к! Уведи её прочь!

.

Тот взял Э́йглинн за руку, стремясь увести жену их предводителя в чум. Та стремительно вырвалась.

– Нет! Я останусь с тобой!

– Ительче́к!

– Я останусь! – она снова вырвала руку из пясти помощника мужа.

– Хорошо.

Кайлыйва́н обернулся к сопернику.

– Ты выбрал сам, тарабу́й. Теперь смерть лишь.

– Лишь смерть… – произнёс тот негромко.

.

.

Люди столпились у круга, встав плотной стеной или сев кто постарше на нарты, что юноши перенесли от стен чумов. Копья воинов вздёрлись ввысь к небу, очертив тем незримый круг битвы двоих, поединка. Женщины ропща смотрели на то, как соперники молча снимают соку́и, натираясь из чашки им поданным жиром до плеч, свои руки и шеи, живот и спину – дабы быть для противника скользким, не дать ухватиться. Как скребут костяной острой бритвой по коже голов, отрезая все волосы – дабы не быть за них схваченным. Как шнуруют свои торбаса́ на ногах – дабы те не объехали, не замотались под шаг им и тем не стреножили.

Наконец оба были готовы. И встревоженно, молча взирала на мужа и недруга Э́йглинн, прижав руки плотней к животу, где под сердцем как раз шевелился ребёнок.

– Поединок! – то крикнул сам вождь, Кангыръе́к – кто пришёл посмотреть на сражение сына – грядущего племени их предводителя, кто станет следующим после отца.

.

Они двое как псы, долго, быстро крутились, устремляя ножи друг на друга – смертоносно коля ими выпады – мимо. Оба – скользкие, вёрткие, быстрые – были для недруга недосягаемы. Не схватить было каждому ни за руку, ни за волосы, ни за одежды. Лишь скорость и нож были той грозной силой, что могла победить, тем явить людям лучшего – кто возьмёт верх.

.

Раз! – и ножи, зацепившись в ударе грань о грань, упали на землю, отлетая под ноги толпе кандыкча́нцев. Не теряя мгновения, оба противника бросились резко вперёд, устремясь подсечь ногу один одному – а затем впились друг другу в плечи. Скользкий жир на их коже не дал пальцам взяться, и они расцепились, скользя друг по другу. Если кто-то сумеет врага запылить, обвалять того в серой золе – то тогда будет шанс, что сумеет сломить его, выверну шею иль горло, взять верх.

Под напором высокого, рослого словно тот морж Кайлыйва́на противник как щепка отброшен был в сторону – и толпа расступилась, как брызги волны о твердь берега древней Мунгу́й разлетевшись о стороны – растворяя проход, куда два врага бросились вихрем, где один гнал другого как два гордых диких самца, что воюют за ва́женку.

А та, раскрыв в страхе глаза, всё смотрела на них, вся в тревоге взирая на мужа.

.

Раз! – и взмыла зола, когда пальцы ладони коснулись кострища, не глядя на жар – и горячие угли взлетели как пыль, метя прямо в лицо Кайлыйва́на. Но тот увернулся – и так же швырнул серый прах в лицо недруга. Тот ответил – и оба удачливо, покрыв тело соперника пылью, лишив кожу смазки.

Кайлыйва́н был сильнее – и впился руками в плечо чужака, заломав того наземь. Скользкий, юркий – противник не дался – но всё же упал, когда сила гиганта его подломила, свалив прямо на спину. Извиваясь как два червяка, они бились, валяясь, стремясь вбить врага в мерзлоту, победить в этой сшибке, разбить рёбра с черепом. Плюясь кровью с прокушенных губ, они били друг друга, ломали, корёжили – в ярости, с ненасытною злобой, как два хищных волка.

.

Раз! – и Кайлыйва́н повалил таки недруга на спину, взяв тому его горло в захват. Сжав сгибом локтя противнику шею, он с силой давил тому голову, прижимая к земле тщетно лезшего встать чужака, став пихать того в пламя.

Треск торба́са раздался над стойбищем, когда пламя на пла́внике стало лизать ноги недруга – выжигая обувку и кожу, объяв ступни огнём. Чужак выл – дико, глухо хрипел, когда пальцы гиганта давили ему на глаза, а рука сжала голову, пробуя кость раздавить, разломить ему лоб и виска два – убить. Ревел сам Кайлыйва́н, весь в азарте давя неприятеля – нюхая вонь ту, что пахла палёным из пламени, где горели ступни чужака. Ликовала толпа, когда люди крови́ кандыкча́н все в азарте бодрили его, победителя – взявшего верх и почти что убившего – вот-вот, почти.

Резкий крик вдруг принудил его обернуться – и Кайлыйва́н увидал взор жены. Э́йглинн кричала от ужаса, глядя на них – обхватив свою голову дланями, вся побелевшая. Оба глаза её вылезали почти из глазниц, когда та это видела – вспоминала всё то, что с ней было – узрив то же самое.

Она в ужасе, в страшном отчаянии глянула на свой живот, где рос сын Кайлыйва́на – вспоминая всё то, что с ней было до этого за год. Что случилось в их стойбище там у Мунгу́й в землях севера, у тарабу́й – где был муж и их дети. Что было там с ними. Что стало тут с ней…

.

Она с болью в глазах закричала – от ужаса вся побледнев точно кость. И резко схватила висевший на поясе нож для мездрения шкур, вскинув руку к лицу – полоснув себя прямо по горлу.

.

– Э́йглинн!!! – он крикнул во всю свою силу, взирая на то, как расшитый соку́й стал багряным от алого – как ужасный разрез вырос прямо на шее, какую он сам целовал в это утро. Как глаза её стали слюдой, закатившись во мглу, и мертвевшее тело с его живым сыном во чреве упало на землю, ещё шевелясь под руками помочь не успевших людей кандыкча́н – отскочивших все в стороны, кровью забрызганных.

.

Кайлыйва́н, отпустив чужака, сам безвольно упал на колени, взирая на труп его Э́йглинн – ещё шевелившейся, с тухшими искрами жизни, с хлеставшей из горла багряною кровью. Воля покинула сына вождя – позабывшего про неприятеля.

Между тем чужак резко вскочил, хрипя кровью – изодранный, страшный. Рот его был разорван, один глаз продавлен и тёк из глазницы прозрачною жидкостью – но второй пылал жуткой ненавистью – дикой, слепой, безрассудной. Он, шатаясь, метнулся к тем нартам, что сам приволок сюда в стойбище.

Рука резко сорвала с поклажи все шкуры, и в солнца лучах заблестел страшным блеском большой онгикъе́н Кайдугъи́нна – убийственный, хищный. Твёрже бивня моржа, твёрже бивня манг отн, твёрже кремня – он быстро взмыл ввысь.

.

С глухим хрустом нож впился в плечо Кайлыйва́на, красной пеной озвавшись из губ того, дрогнувшего, побелевшего ликом в миг смерти – но прежде живого ещё. Кандыкча́не все взвыли, увидев то. Вопль взлетел над бушующим стойбищем.

Ительче́к, побратим Кайлыйва́на, вскинув свой онгикъе́н, налетел на врага – но убийственный нож пронзил грудь его с рёбрами просто насквозь, алым жутким шипом выйдя там со спины – уже мёртвого.

А затем чужак резко, схватив оберу́чь онгикъе́н, размахнулся – ударом всех сил разрубая врага пополам – развалив тому грудь по всем рёбрам надво́е – в нутро, где стучало само его сердце – живое, багряное. Сжав его левой дланью, он вырвал из тела врага его душу – ещё бившую, кровью стекавшую прямо из жил – и швырнул его к лапам волков, что стояли поокруг.

Оглянувшись, он в мести упоенный вновь озирнулся, ища там жену – но узрил лишь её омертвевшее тело, лежавшее навзничь у нарт, с растворённой вторым жутким ртом смертной раной на шее – уже возвратившейся в чум Оулугмека и снявшей сокуй.

Взор заблудшего померк. Та нить, что держала его на земле, была им же оборвана. Цена мести была велика – и её он испил в этот день трижды большего – правда… Но от горечи чаши той сердце его стало камнем, песком – мёрзлой льдиной средь русла Мунгуй – и теперь лишь, воздав, вдруг застыло в прозрении.

За каким наступила вновь тьма.

.

Но рёв стойбища вовсе не стих. То кричали иные – иначе – от ужаса – позабыв про исход поединка и умерших мужа с женой. Вопль был женский, визжащий – то старая зрящая Ралинаву́т своим пальцем костистым указывала на фигуру, что пугающей тенью сидела на нартах, уже не покрытая шкурами. Мёртвый ломкий костяк, на чьей шее осталась ещё голова – вся седая, в нарывах и струпьях, взором впавших глазниц воззирая на племя их – всех тех потомков, кто выжил тогда его жертвой в час мора.

– Кайдугъи́нн! Это сам Кайдугъи́нн!!! – голосила прозрящая в ужасе. Лик её стал весь бледный, словно кости из Белого Чума. И ей вторя в том ужасе, рёв всего племени, всех кандыкча́н стоял в небе меж чумов.

– Кайдугъи́нн! Он пришёл! Он привёл с собой к людям Её!!! – голосила старуха, – Она тут! Эншилче́н!!! Эншилче́н!!! Эншилче́н!!!

Вой стоял над всем стойбищем, когда люди узрили тех первых, отмеченных знаком Хозяйки Костей, Чёрной Смерти – кто выполз из чумов, покрытый весь тёмными пятнами, с вздутыми венами и языками как сажа. Как в котлах зрело мясо, какое все ели, всё племя, весь род – в какой снова пришла Эншилче́н – как и век назад некогда.

– Эншилче́н!!! – голосила прозрящая – видя всё то, что случилось, что необратимо. И побелев, пала замертво наземь – когда кандыкча́н род был весь обречён – старики, дети, женщины, воины – все поголовно.

.

.

Пока ужас стоял над метавшимся стойбищем, пока выли мужчины и женщины, пламя вздымалось над чумами – в этой тщетной попытке убить, изгнать вон жуткий мор, что пожрёт всех тут вскорости – среди трупов живых, над телами пронзённого кровью богов онгикъе́ном помощника, над разрубленным надвое сыном вождя и над умершей дважды тут Э́йглинн с неистовым хохотом встала прекрасная женщина в новом соку́е – расшитом охристыми жилами ва́женок сплошь по песца саже-чёрному меху, с ярким алым рисунком узоров на том.

Её лик был прекрасен – прекраснее всех среди жён под Луною и Солнцем. Её губы алели так хищно и алчно, маняще, волнующе – как поцелуй самой пылкой из всех на земле. Её стройное тело и груди изгибом всех черт под соку́ем манили к себе – у прекраснейшей, самой желанной. Её взор полон был новой жизни – какая воспряла из тьмы – и опять жаждет жить, быть всесильной, хозяйкой – самой Эншилче́н, Чёрной Смертью.

.

Её хохот стоял над равниной – был звонче течения древней Мунгу́й – пока стойбище гибло, лишь тщетно пытаясь спастись – разнося тем дары Её дальше, от племени к племени, в каждый из чумов по тундре, доколь те дотянутся в бегстве.

Её хохот стоял над истлевшею костью и плотью волков, чьи три тела валялись у ног Её – ветхие, с долгой ночи́ неживые, в порезах ножа их убийцы – их жертвы – кто взял месть свою выше прочих под солнцем, не глядя на цену.

Её хохот стоял над гнилым мертвецом, сжавшим в дланях большой онгикъе́н из низверзнутой с неба свернувшейся крови богов – кто давно сам был мёртв, заплутав меж мирами, забыв ту тропу в Белый Чум властелина живых и немёртвых, Оулугме́ка – и жив был лишь местью, тем жаждя вновь жить и ходить среди смертных – доколь не исполнит то сам, как сегодня.

.

Грохотал тугой бубен хозяина Белого Чума, призывая к себе людской род. И летел над ягелем бескрайней равнины под летним немеркнущим солнцем заливистый хохот Хозяйки Костей, Чёрной Смерти…