Казантология. 5. Мой рой

В той больнице я провел тридцать двое суток. Отделение было закрытое - покидать нельзя, разве что только три раза в день поход по надземному галерейному перешейку между двумя зданиями в столовую. Вот там окна были совсем обычные, на уровне глаз и с видом на улицу. Не то что в стационарном блоке - маленькие и под потолком, разве что кусочки неба видно, какая погода, и день или ночь только и можно было понять. Но окна в этой галерее упирались в высоченную бетонную стену, под которой шла подъездная дорога к приемному покою. Так что и от них веселья было мало.

Посещения были запрещены, так что общаться пациенты могли только между собой. Но делали это они очень неохотно. Депрессия и бессонница - два обязательных попутчика каждого - совсем не располагали к непринужденному общению по вечерам. Наверное, лекарства помогали, но не очень. Едкий пот по ночам гнал из тела запасенные годами яды, мочил простыни, прогонял такой нужный, начинающийся сон. Некоторые этого не выдерживали, срывались, и тогда становилось понятным, почему вся посуда была пластиковой, окна маленькими и высокими, а за железной дверью, в комнатке между мужским и женским отделениями круглосуточно дежурили два крепких мужика.

Галоперидол помогал, но не всегда. Нескольких перевели в какое то другое место - оставлять их с более-менее спокойными было нельзя. 

Первую муху я заметил сразу же, как пришел в себя. Сначала двое с лишним суток ты спишь - тебе ставят целый коктейль, чтобы не дать тому, что плавает в тебе, вбуриться в нервы и кости и затребовать сразу же новых доз. А чтобы уж наверняка, да и полегче было, в этом коктейле щедро плавают снотворные и успокаивающие. 

Так вот ее я увидел самой первой, как проснулся. Она ползла по моему запястью, рядом с родинкой, остановилась и словно с вызовом посмотрела на меня. Я пошевелился, и муха решила не рисковать, сразу же встрепенулась и исчезла.

Проснулся я около полудня, но уже к вечеру их стали замечать и другие. Больные хлопали ладонями по столам, дежурная сестра ворчала и смотрела на ползающих по светильнику насекомых.

Через пару дней их стало уже слишком много. Маренисто задремав на полчаса днем, я проснулся и решил допить оставшийся в стакане апельсиновый сок, но не смог. Желтого видно не было - только пленка из нескольких слоев мертвых мушек.

А потом были две недели мушиного ада. Они были везде, в постельном белье, на столиках у кроватей, ровным шуршащим мхом они покрывали светильники, а в туалете стены и потолок шевелились, невидимые за мириадами насекомых. И даже угрюмые больные, уставшие отмахиваться от них, апатично бродили по отделению, позволяя им ползать даже по лицу.

Это стало настоящей проблемой, но ее источник нашли быстро. 

Они завелись в сортире, не ремонтировавшемся с раннесоветских времен, под кафелем, за покрытыми каменными отложениями унитазами, в стоках раковин и даже в вентиляционных трубах.

Бюджетное начальство решило, что теперь уже откладывать ремонт нельзя – на утро в отделении появился он. Звали его просто, но никто не помнил как. Было ему не то двадцать с хвостиком, не то сорок без малого – про таких говорят, что возраста у него нет. Русского большого роста и ширкоскулого лица, соломенный и голубоглазый, улыбающийся и с наушниками в ушах… И только морщинки в уголках глаз мне сразу показались подозрительными – они всегда выдают весельчаков и клоунов. Ведь красиво кривляться получается только у красивых, а умно дурачиться только у умных. Вооружившись долотом, кувалдой и какой-то еще жутко громкой хренью, похожей на перфоратор, он двое суток сотрясал больницу, отбивая плитку, выбивая унитазы, круша перегородки, шлифуя стены. 

А вот с ним мы сдружились. Я забирался к нему в сортир курить – он был не против, болтали за жизнь, и вот, на третий, последний его рабочий день, я опять зашел в разнесенный сортир и оказался в нем заперт с ним на час… Пока я курил, он ослабил какой то там «несущий карандаш», который держал кирпичную кладку в перегородке над проходом, и выходить, пока он недоразнесет стену было нельзя – кирпичи могли меня засыпать. Ну мы и разговорились, пока он доламывал стену. 

Сначала ни о чем, потом о жизни и наконец, мне в голову пришла, как мне показалось, забавная мысль.

- А ты тут интересно смотришься, - сказал я. – Такой весь здоровый и светящийся, в ярких шмотках, а кругом все серые, больные и унылые. И эти мухи еще. Ты как ветер снаружи. Залетел, проветрил помещение, мух разогнал и дышать полегче словно стало.

Он долбанул кувалдой по стене, большой кусок кладки закачался и грохнулся в сторону - едва отойти успел.

- Ну мух твоих я еще не прогнал. В процессе. Да и отсюда навсегда их выгнать и не получится.

- Чего это они мои то? - не то, чтобы я обиделся, но как то мне и самому эти мухи совсем не нравились.

- Ну а как ты думал то? Ты их сюда принес же, появился ты - появились и они. Сразу же, в первый день как ты заехал. Так что эти мухи твои, это я всегда точно определяю, по чью душу рой собирается.

Я молчал, а он продолжил долбить стену. Звучало странно, однако, я почему-то сразу же понял, что он абсолютно прав. Тогда я еще мало чего о них знал, мало кого из них встречал, но уже привыкал не удивляться. 

- Мне казалось, они давно уже здесь. Сортир то запущенный вон как, - наконец сказал я.

- Они здесь всегда. Даже если их не видно. Это твоих видно стало, чтобы я их разогнать мог. Это все голуби постарались - понравился ты им, уважительный и неглупый, - еще один мощный удар и стена посыпалась опять осколками и кирпичной пылью на пол. - Да и понимаешь, чего нужно бояться, а чего нет.

- Даже так… - я улыбнулся, смущаться я не умею, но попытался изобразить это, вроде как принято же, когда тебя хвалят.

- Твоих я прогнать смогу. - Он задумчиво смотрел на шаткий верх стены. - Только и ты постарайся, - неожиданно он развернулся и посмотрел мне прямо в глаза. - Следи за чистотой, чтобы больше не загнило и новые не завелись. Второй раз у меня не получится. У них, остальных за стеной, и первого раза не будет, их мух не видно, они слишком глубоко и прогнать нельзя. Мы тут ничего сделать не можем.

Несколько секунд мы молчали и смотрели друг другу в глаза. Наконец я затянулся - подзабытая сигарета истлела почти до фильтра и пепел посыпался мне на рубашку и штаны - и спросил:

- А вы - кто? Боги какие или как?

Он резко и громко захохотал, аж голову запрокинул.

- Ну ты скажешь, - какие у него были однако большие, крепкие и белые зубы. - Боги носят серое. А на меня посмотри, - он развел руки, и даже чуток покрутился. - Ботинки желтые, комбинезон синий, футболка вообще в пятнах, да и грязный весь, ремонтом же занимаюсь. Какой уж тут чистый серый.

Я тоже начал смеяться.

И тут, прямо за его спиной, с грохотом и клубами пыли рухнули остатки стены - несущий карандаш не выдержал. Но он даже не обернулся. Стоял, улыбался и смотрел на меня.

- Вот и все, моя работа закончена, - сказал он. - Теперь все зависит только от тебя. А туалет будет другая бригада доделывать. А ты иди, обед скоро и проход свободен.

Я послушно встал, немного задержался, глядя на него, улыбнулся и вышел, аккуратно переступая через каменные осколки. Кажется, я его понял.

Через десять дней я сидел на лавочке около дороги, ведущей к приемному покою и ждал. Наверху, по надземному переходу между корпусами шли в столовую знакомые тени - опять было время обеда. 

Меня окликнули - чуть поодаль, за заборам стояли те, кому я нужен, кто больше всего боялся и кто больше всего пострадал от моих мух. Я помахал в ответ, встал, закинул за плечо сумку и поспешил к ним.

Я уходил не оглядываясь, чтобы больше не вернуться. Но я прекрасно понимал, что было за моей спиной. Два трехэтажных корпуса с очень узкими и высокими окнами, и надземным галерейным переходом между ними. И из этих узких окошек, то тут, то там периодически вспыхивали как огоньки пламени в костре роистые всполохи из мух. Как змеиные языки они вырывались на пару секунд, и тут же втягивались обратно. Увы, этих мух люди не видели, а значит, их нельзя и прогнать.