Анечка трогала руками небо, водила ладошкой по воде и дальнему пологому берегу. Совсем перед лицом пролетела птица - она должна быть далеко и маленькая. А была совсем близко, но все равно маленькая, меньше стрекозы, а стрекозы не могут быть больше птиц. Она надавила пальчиком на дальнее дерево на другом берегу, и дерево изменилось, стало тусклым и словно белый шар вырос за ним.  

Ильгиз Назипович зачем то укусил костяшку до боли сжатого кулака. Тишина давила на сердце и мешала дышать - все люди в комнате за его спиной смотрели на мониторы и боялись. Страх же он такой, как жидкий цемент. Затекает через нос и горло, каменеет и сковывает изнутри. Ни разу за почти сорок лет Анечка не уходила так далеко, не подходила к краю площадки. Они где то просчитались. Или что то изменилось. Она гуляла уже почти час, хотя обычно уходила минут через тридцать. И совершенно не обращала внимание на одуванчики. Ни на яркие, цветущие прямо перед ее смородиновым кустом. Ни на пушистые белые слева, ни на бутонистые с правой стороны - ни на какие, хотя вся площадка была засажена ими.

Нияз едва заметно пошевелил пальцем, навел третью камеру на лицо и максимально приблизил. Чумазая, как чертик, но симпатичная пятилетняя девочка. А волосики сильные, темно-каштановые, но растрепанные, с маленькими колтунчиками и сохлыми травинками. Анечка хмурила лобик и все сильнее давила пальчиком на дерево. На дерево на огромном, во всю стену плазменном экране, отображающим вид с обрыва Федоровского бугра вниз и вдаль, на пойменный обрывный берег внизу, на июльскую Казанку, на болотистый камышовник другой стороны. На тот вид, который был когда-то, лет семьдесят, или сто, или даже тысячу лет тому назад. Не было ни сжатых в гранит спусков, ни намытой и никогда не спящей набережной внизу, ни нового города на втором берегу. Ничего еще не было. Июльская полуденная нетронутость.

Анечка хмурилась все сильнее и недовольнее. И неожиданно повернула головку и посмотрела прямо в камеру, словно понимая, что ее видят. Люди невольно отшатнулись, рука Нияза задрожала, и только Ильгиз Назипович не пошевелился и смотрел в глаза не моргая. А глаза красивые, светлые, с бирюзинкой. Но не детские глазки, да и человечьи ли вообще? Анечка начинала злиться. А на соседнем мониторе было видно, как от пальчика, прижавшего дерево, по небу и воде заизвивались кривые и темные трещины, не то изображение засбоило, не то сам экран начал лопаться. 

- Бабочки, - хрипло прошептал Нияз.

Ильгизар Назипович, не отводя взгляда от лица Анечки, чуть наклонился в его сторону и вопросительно сдвинул брови.

- Бабочки не полетели. Вон, синяя фигня зацвела слева от смородины. Они все там.

Ильгизар перевел взгляд. За камнями, справа от смородинового куста ярким тройным фиолетовым пятном разошлась эхинацея. Все бабочки, которых завозили и выпускали ближе к тем дням, когда ждали Анечку, чтобы имитировать обычный июльский день, облепили ее и замерли, даже не думая подниматься в воздух. Вот, что смутило Анечку - не было бабочек, вот почему она пошла дальше и добрела до самого края площадки, до экрана.

- Сдуй их, - также хриплым шепотом ответил Ильгизар Назипович.

Нияз кивнул и начал колдовать над пультом. Скорректировал и сконцентрировал на куст направление и врубил вентиляцию на полную мощность. Искусственный порыв ветра получился сильным. Он не только потревожил и согнал бабочек, но и хорошо щелкнул нежные фиолетовые цветочки. А потом он сзади долетел и до Анечки, заерошил ее волосы, трепанул лохмотья, прикрывающие наготу.

Анечка чуть вжала голову, отпустила пальчик и развернулась в сторону ветра, чуть морщась - а в ее сторону летела веселая стайка бабочек. Трещины перестали увеличиваться, но не исчезли - все-таки от ее прикосновения начал разваливаться экран. Анечка заулыбалась и совсем по-детски заплюхала грязными ладошкам в воздухе, потом, радуясь ветерку, побежала им навстречу, а одуревшие от нектара и ветра бабочки врезались в нее. Она нежно, но безуспешно пыталась их поймать, пока одна из бабочек просто не села ей на чумазое плечико. Анечка хитро замерла, боясь спугнуть ее, заулыбалась и скосила глазки в ее сторону. Потом аккуратно подняла руку, пытаясь дотронуться, но бабочка спрыгнула и полетела прочь, в сторону смородинового куста.

Анечка вздохнула и чуть грустно села на землю, прямо посреди полянки цветущих одуванчиков. Нужно было приниматься за дело. Ровно десять одуванчиков. Каждый раз она собирала ровно десять цветущих одуванчиков. Тщательно выбирала самые крупные, аккуратно ровняла по длине стебельки. А в конце находила самый мощный, отрывала цветочек и стеблем перевязывала букетик. Работа была закончена. Анечка не спеша встала, быстро оглянулась на реку и пошла к смородиновому кусту у подножья небольшого пригорка. Она обошла его слева, раздвинула ветви и пробралась за него. И исчезла. 

Ильгизар Назипович наконец-то разжал кулак. Набрал полной грудью воздух и громко выдохнул. И все в комнате разморозились, задышали как обычно.

В этом году Анечка больше не придет. Девять спокойных месяцев впереди. Но такого трудного выхода Анечки у него еще никогда не было. Да, нужно будет много думать, они слишком близко были к катастрофе. Но думать нужно будет потом.

- Нияз, - он повернулся креслом в сторону. - А приходите сегодня в гости и давайте напьемся. Да и Мунира давно хочет познакомиться с моим новым молодым напарником. 

Нияз, изображая смущенность, улыбнулся и кивнул.

.

С середины семидесятых Ильгизар Назипович жил на третьем этаже сталинки, выходящий фасадом на Фуксовский садик, также обрывающийся к Казанке. И жил он буквально в паре сотен метров от того места, где работал последние сорок лет.

Мунира готовила великолепно, коньяк был пряным и растекся приятным теплом по телу. Когда ужин и коньяк закончились, Ильгизар Назипович хитро подмигнул Ниязу и взглядом позвал его в зал.

Балкон в зале не был застеклен, да и стеклить его было бы преступлением. Июльский ночной город был прекрасен - вся новая сторона как на ладони. В вязком жарком мареве остывали неоновые геометрические высотки новых кварталов за рекой, неунывающим переходом между муравейниками не отдыхал пестрящий мост Миллениум. А прямо под ногами вальяжно и интеллигентно шептался о прошлом эстетствующий Фуксовский садик, недовольно и надменно смотря на дорвавшуюся наконец-то до жизни и никогда не умолкающую набережную. И огромная уродливая кубическая архитектура справа, безоконная и инородная - место, где они с Ниязом работали.

Они устроились на два плетеных кресла-качалки на балконе. На столик между ними Ильгизар Назипович поставил два пузатых бокала и вторую бутылку коньяка, которую незаметно от Муниры он перед этим достал из бара.

- Я думаю, она из ананьивцев, - сказал Ильгизар, наполняя бокалы.

- Но я никогда не слышал, чтобы они обитали здесь, поблизости от Казани, -  Нияз достал сигареты и жестом спросил разрешения, Ильгизар Назипович кивнул.

- Ну, да. Народ дикий, сказочный. Я бы даже сказал, теоретический. Но кто-то же должен был быть ДО. Иначе откуда взяться людям ПОСЛЕ. А то, что их следов тут толком не находили, оно и понятно - берег же правый, ползущий, с того времени, как они тут жили в реку сползло уже все, что могло бы от них остаться. 

- Возможно… - ответил Нияз. - Но с чего она вдруг объявилась тысячу лет спустя?

- А кто сказал, что она исчезала? - почему-то Ильгизар помрачнел от этой мысли. - Ты никогда не думал, почему город ушел отсюда?

- В смысле?

- Первая Казань была здесь, первое поселение, древнее городище здесь, на Федоровском бугре. Это уж точно доказать смогли. И неожиданно, как по щелчку пальца люди срываются отсюда и переносят город вверх по реке, туда, на Кремлевский холм. А место то здесь для города будет получше. Столетия пройдут, пока Казань разрастется обратно до этих мест.

- Так что? Вы думаете, что?...

- Именно это я и думаю, - Ильгизар откинулся в кресле, грея пузатый бокал в ладонях. - Анечка их отсюда и выжила. Сам же фотографии видел, что она натворить может.

- Вы про рынок еврейский?

- Да. Базарчик еврейский. Две с лишним сотни человек выжгла за какие то пару минут. Подумай сам, - Ильгизар поставил бокал на столик и оперся на ручку кресла, подавшись в сторону Нияза. - Ни с того ни с сего, четыресто аж лет тому назад с лишним, казанский воевода Голицын, военный, за безопасность отвечающий, всеми правдами и неправдами пробивает на бугре строительство никому толком ненужного монастыря. Военным то монастырь зачем? Этот монастырь всей епархии как кость в горле был, только деньги высасывал, а его содержали, и в хорошем состоянии. Какого черта вдруг?

- Вы к тому, что монастырь был чем то тем же, как и наша с вами коробка?

- Да. Чтобы Анечку удерживать. Уж как монахи и монахини с этим справлялись, я не знаю. Но как то же справлялись. Я видел архивы. Когда последнюю настоятельницу на расстрел вели, то списали на то, что умом тронулась антисоветчица после того, как у НКВДшников посидела. А все бубнила, что ОНА придет и вы еще жалеть и молить о спасении и пощаде будете. О ком она?  

Ильгизар Назипович замолчал и откинулся в кресле, замер, глядя вперед, на реку. Нияз тоже отвел от него взгляд и глубоко затянулся.

- Так ведь полвека прошло, как монастырь разграбили и нашу коробку строить начали. Почему она так долго не выходила?

- А кто сказал, что она не выходила? Ну, играется оборвыш какой то на склоне. Несколько раз в год, по полчасика, а то и меньше. А, может, кто и попадался ей - времена то темноватые были, то война, то после войны. Человеком больше, человеком меньше. Может, мы и не знаем чего, что-то и скрыть специально могли. А потом как то потревожили ее. Может, просто одуванчики расти около ее кустов перестали. Вот и пошла она в сторону людей, в сторону города. Пока не совпало так, что на еврейский рынок дошла. А там и перепугалась, и разозлилась - она же ребенок. Обычный заплачет, а она изнутри жжет, словно в клетках кислота или радиация взрывается.

Ильгизар замолчал, погруженный в свои мысли, и поэтому не сразу заметил, как странно и испуганно на него смотрел Нияз. 

- Коробка то наша хоть и уродливая, но Анечку запирает хорошо. Людям бы только какое то дельное прикрытие наконец придумали, зачем этот ужас воткнули у всех на глазах. А то сколько лет уже стоит, а что сказать толком и не знают. То это - то музей Ильича, то какой то никому не нужный культурный центр. Не правду же говорить.

Ильгизар перехватил испуганный взгляд Нияза.

- Нияз, вы чего?

Нияз жестом показал себе на нос, и Ильгизар Назипович повторил его движение. Пальцы испачкались. Из его носа вытекала темная густая жижа, не то спекшаяся кровь, не то вообще какой-то мазут.

- Черт, - прошептал Ильгизар. - Нельзя было смотреть ей в глаза. И через монитор смогла достать.

.

Ильгизара Назиповича хоронили через два дня, на следующий, по татарской традиции, день после смерти. Официальную причину смерти не раскрывали, но Нияз и так ее знал. Он уже видел такое, на черно-белых архивных фотографиях с еврейского рынка. Такое случилось со многими людьми, которые жили в округе, на расстоянии до двух километров от того места, где расстроилась Анечка. Черные потеки из носа и глаз. В тех же, что были вблизи от нее, и людей то было не узнать - бесформенные, словно облитые кислотой головешки.

Город продолжал жить. Впереди был конец июля и теплый август. Вокруг уродливой огромной коробки кипела жизнь. По ночам гуляли туристы и подвыпившая молодежь, не спала набережная, росли новые дома, все менялось каждый день. Город не переставал расти. И не знал он только о том, что гул и огни страшные, что люди могут напугать одну маленькую девочку, если она случайно окажется в городе и встретится с ними. Напугать до смерти. До их смерти. 

Хорошо, что одуванчики цветут не больше трех месяцев.