Правда во лжи

          Покрывало кровати — бежевая полянка с меркло цветущими колобками, зайчиками-волчками, мишками-лисичками. Лежим на ней я и психотерапевт мой — обнимаемся, стенами цвета зелёного чая убережённые. Он в белой рубашечке, серые брюки чёрным ремнём подпоясаны. На мне — туника домашне-белёсая, а во мне — накипь нежная, пенка пышная — бульона говяжьего дериват. Запах отвара зануден, но оторочка завораживает: да, муть её подобна воде от тряпки половой, и до спесивой кофейной пенки далеко ей — но нравится мне марево это и мяса кристаллики в нём. Психотерапевт молча обнимает — как мечтала бы я в янтаре момента застыть!..
          Но в комнату ступает человек. На бледном широком овале его — с оправой чёрной, точно фломастером нарисованной — круглые очочки. Взбитая слегка причёска смоляной краской для обуви перемазана, плащ длинен и так же чёрен. Я никогда прежде не видела супервизора, но сразу поняла: это он. «Чего это вы разлеглись?», — спросил он насмешливо. Психотерапевт отнял руки и кровать (меня?) покинул — ни малейшего сдвига плит лицевых, ни миллиметрового расширения трещины ротовой.
          Я встала вслед. Супервизор сидел во главе невзрачного кухонного столика, оставивший меня — сбоку. Перед ними — заученно снеговая тарелка. Я приблизилась, и психотерапевт придвинул её ко мне. Оттуда золочённо сладость лучилась. Я приняла угощение.
          Впрочем, кукурузная палочка осой оказалась, а обмакнутая в мёд сторона её — жалом. Стоило уколоть язык сластью игольчатой — сон в голову врезался со скоростью умалишённо завышенной. Врата век сдвигаются, разлучая меня с забитой, но всё же цветностью сознания... Психотерапевт и супервизор снотворным пронзили меня, чтобы ставить эксперименты, пока я буду в черноту упакована. А когда массой желейною выползу — обнаружу себя в обществе визжащих пестротой скляночек, прожорливым исследовательским прибором всасываемая, пока красные зрачки-стрелочки в многочисленных глазах его будут метаться экзальтированно...
          Но нет! Разве может какое-то ничтожное вещество запереть меня в сон, если я не хочу спать? Век железо вот-вот расплющит меня — однако я, ломая в себе что-то, внутренний эспандер сжимая, металл запускаю вверх. Снотворное повержено! К окну подбегаю, стекло ногой шокирую — и спрыгиваю. И парю...
          Небо чёрное — лишь тент полиэстерный над городом этим. Дома — всего-то большие коробки серые, окна которых пустее глазниц. Серая сплошь асфальта, серые люди на ней — маленькие, как фигурки пластмассовые, но неотрывно следящие за тем, как я, руки раскинув, воздухом избалована. В толпах недвижимы пока и солдаты с ружьями на плечах. Формы пятнисты, будёновки мёртвы — всё как положено.
          Тревога заструилась ранкой прозрачною: а вдруг кто-то из солдат захочет пристрелить меня? Или кто-то сумеет сетью подсечь, а затем провода хлорно белой лаборатории сквозь меня провести, чтобы экспериментально выяснить: почему я летаю?
          Из пульверизатора осознание брызнуло: да это ведь сон! Значит, я могу всё, что хочу — и никто, никто не страшен мне. Я продолжаю парить в серую коробочную даль под тентом патологически лживым, и бегунок чувства моего ближе к облегчению, нежели к радости.