Теперь это мой подоконник.

Раньше здесь стояли майонезные баночки, в которые сливали растительное масло со сковородки, а в какую-нибудь непременно была водружена вилка с марлевой бомбочкой на зубцах, хранившей остатки смальца. Иногда в масле, как в янтаре, застывала муха, и тогда младшая хозяйка орала на старшую. Баночки были атрибутом старости. Верный знак: как только вы ставите первую баночку на подоконник - вы начинаете выживать из ума.

Нет, чайных пакетиков ещё не было. Чай продавали листовой, или байховый, если повезёт – крупные листики и реснички, нет - ту самую коричневую пыль, которую позже, при новой экономической формации, придумали запаивать в саше.

И наступило моё время.

Дорожку на заветный подоконник проторили мои собратья. Старая хозяйка ещё успела познакомиться с ними. Прошедшая тыловой голод и исправительный лагерь, она бережно вымачивала саше в кипятке в чудом уцелевшей кузнецовской чашечке со сколом на ручке и потёртостями на золотом ободке – для гостей, а затем ещё раз, и ещё – для своих, для себя, пока усталый пакетик не перемещался, наконец, в пресловутую баночку на окне, к таким же ударникам домашней экономии.

Младшая хозяйка всё так же покрикивала на старшую, но однажды баночки с остатками перекалённого жира исчезли. Квартиру наводнили причитающие тётки и тоскливо ожидающие полагающейся стопки мужики.

Подоконник опустел. Зимним утренним лучам не во что было поиграть, и они лениво высвечивали белый параллелепипед прямоугольника в сером пространстве кухни со скучными обоями – рисунок был подобен расплывающимся чайным разводам на ждавшей стирки скатерти.

И вдруг баночки вернулись! Весело переблёскивались-перемигивались с заоконными снегирями, усеявшими хрусткие ветки, добравшиеся до четвёртого этажа. Припасы в кухонном шкафчике замерли – кто же заселет эти вновь возведённые стеклянные замки? Пузатая бутыль прованского расталкивала всех округлыми плечами.

Я был спокоен. Лежал в заветной импортной коробочке и ждал. Пройдёт мужской праздник, на который у младшей – пардон, теперь уже единственной – хозяйки столько надежд. Которые не сбудутся – я знал заранее. Она сядет как-нибудь в субботу, когда вдруг вагон времени и думаешь, а не пустить ли его под откос? – нет, не так, устало опустится на табурет, водрузит на стол локоть, опустит оплывающий овал лица в растопыренную пятерню, второй рукой будет кружить меня в стакане, вдоль толстых бортиков; спохватится, вытянет за побуревшую ниточку из тёмных вод стаканного омута, обнимет щепотью, и когда я отдам последнюю каплю под натиском этой ласки, аккуратно перенесёт меня в заветную баночку на окне.

Теперь я единственный свидетель её тайных мук, чайный поверенный.

После её унесут: вытянут из скрипучего шифоньера ненужное (они теперь все ненужные) покрывало, положат её в это подобие носилок. Будет не до меня, и я останусь превращаться в пыльный камень, пока не отыщутся новые хозяева. В квартиру ворвётся сырой и веселый весенний воздух, гортанный гомон ремонта, и мой стеклянный домик, небрежно брошенный смуглой рукой, разобьётся о добротную советскую сталь старого ведра.