ЧУДЕСНЫЙ ПОЦЕЛУЙ 

      ...Я воевал и с турками, и с пруссаками, да ещё бог знает с кем. Я имел поединок с самим королем прусским, и отвоевал у него чудесный янтарный мундир, который и в кромешной темноте светится, как январское солнце. Я водил войска через Ждановку и Пряжку. Я победил безглазое чудовище у Кокушкиного моста. В этом сражении я потерял левую руку, а само чудовище я загнал обратно в Екатерининскую канаву. «Ну, капитан, мы еще с тобою поквитаемся!» - пригрозило мне чудовище - и нырнуло в вонючую разноцветную воду, пропахшую керосином и портянками. Мимо проходил околоточный надзиратель Свиридов. «Это твоя рука, братец?» - спросил меня околоточный надзиратель. «Моя!» - ответил я надзирателю. Моя, а чья же еще? «Так нельзя, - сказал околоточный надзиратель, - Нельзя, чтобы левые руки сами собой под ногами валялись!» И оштрафовал меня на десять рублев. Ну ладно, проживу как-нибудь и без десяти рублей. Может, дома еще чего-нибудь пожрать осталось.

Осталось ли?

Завалялась у меня горбушка да осьмушка ржаного хлебца, да пара дохлых сардин. Что ж, проживу дай бог.

Мое чрево распахнуто для любого вида пищи.

Сардина сдохла от ужаса.

Я капитан лейб-гвардии если не изменяет память я храбрее сардин.

Помните это сукины дети.

Сардина да насытит чрево капитана лейб-гвардии. Так говорил майор Дарлингтон, и я с ним полностью согласен. Говорю ему: «Дарлингтон, дружище, насчет сардин я с тобою на одной стороне».  Смотрит на меня, хмыкает, крякает.

Дарлингтон, не крякай.

Чрево капитана не имеет права быть пустым более трех суток.

Сардина мне в помощь.

Жили сардины не тужили, да капитану в пасть попали.

«Где твоя левая рука, любовь моя?» - спросила меня государыня при нашей первой же встрече.

«Левую руку потерял я, матушка, сражаясь с безглазым чудовищем на Кокушкином мосту» - ответил я.

«И где же она?»

«Мою левую руку арестовал околоточный надзиратель, любовь моя. Фамилия Свиридов. И унес ее, если не ошибаюсь, в Сенную съезжую часть».

«Какая жалость! - опечалилась государыня, - как же ты будешь обнимать меня?»

И правда - как?

Правая рука у меня довольно длинная и ловкая, как змея. Пронырливая. Гибкая, как каучуковый садовый шланг. Но она постоянно, ежедневно и еженощно занята какими-то посторонними или очень даже нужными и полезными сиюминутными предметами. В ней - то сабля, то - гусиное перо, то - огрызок карандаша, коим я сейчас и пишу эти строки. В иное время в нем помещаются осьмушка хлеба и уже упомянутые сардины.

Не буду же я обниматься, имея в руке саблю, и уж тем более - сардины. Дохлые сардины. Жирные сардины. Нехорошо это.

Любовь и дохлые сардины - две вещи абсолютно несовместные, как говорил майор Дарлингтон. Все-то он знает! На всю жизнь я запомнил эти слова.

Негоже обнимать или лобызать барышню, имея в руках посторонние предметы, и уж тем более сардины. Государыня не терпит сардин, ни запаха, ни даже одного их вида. Заприметив сардину, она грохается в обморок, прямо посреди Гороховой улицы. Ну или где там еще, во время своих таинственных походов инкогнито.

Так мы, кстати, и познакомились. Я увидел барышню, недурно одетую, лежащую навзничь возле магазина готового платья.

Я пытался попасть внутрь, но не посмел переступить через прекрасную незнакомку, которая лежала поперек дверного проема.

«Что с вами, сударыня?» - спросил я, спрыскивая ее кипячёной водицей.

«Капитан, голубчик, я только что видела сардину. От нее дурно пахло».

Дурно пахло!

Я обещал разобраться и принять меры.

«Капитан, да не вы ли только что набросились на сардину и откусили ей голову?»

Нет, конечно. Упаси боже. Что за ужасы.

Чтобы капитан лейб-гвардии откусил кому-нибудь голову? Это фантастика, друзья мои.

Так мы познакомились и полюбили друг друга.

Надобно либо есть сардины, пачкая и увлажняя губы прованским маслом, либо обниматься - третьего не дано, как говорит наш майор Дарлингтон. Честь ему и хвала!

Надо бы написать в Сенную съезжую часть, чтоб руку вернули. Зачем нужна оттяпанная рука в съезжей избе - ума не приложу. Может, они ее там запихнут и закроют в прозрачную бутыль, заспиртуют и отправят в Кунсткамеру, дабы грядущие поколения глазели, восхищались и умилялись. «Смотрите-ка, это левая рука самого Капитана!» Что ж. Похвально. Похвально. Грядущее поколение должно видеть мою левую руку. Ну да и мне бы она весьма пригодилась.

«Не стоит тратить понапрасну чернил, - сказала государыня. - Чернила вздорожали вчетверо за последние трое суток».

Вчетверо!

Вчетверо!

Слыхали?

И это сущая правда. Чернила дорожают безобразно. Знает ли об этом Государь? А что прикажешь делать? Были у меня лишние десять рублей - да и те свистнули.

«Мои десять рублей, - отвечаю, - ушли на поддержание порядка и благополучия Сенной съезжей избы. Так что свежих чернил в ближайшее время я вряд ли раздобуду».

Вот, может быть, уголёк древесный в уксусе растолочь - говорят, помогает. Полученной смесью можно что-нибудь да и накарябать.

Например?

«Прошу покорнейше вернуть мне левую руку, утраченную в поединке с безглазым чудовищем на славном Кокушкином мосту. Сия рука была мне подругой и кормилицей».

Вроде как.

И, ежели хорошенько вдуматься - вообще неотъемлемой частью моего бессмертного организма.

«Тебе нет нужды разводить древесный уголь драгоценным уксусом, - заметила государыня. - Уксус тебе еще пригодится. Ты можешь макать в него сардины».

Макать сардины!

Прямо башкою в уксус.

Полезай, полезай в уксус, засранка, и нечего мне тут кочевряжиться.

Очень хорошая и интересная мысль. Сардины в уксусе! Как я сам до сих пор не догадался? Сардины… Сардины… Так что же делать?

«А вот что» - сказала государыня. И она поцеловала меня в то место, откуда еще не так давно из моего туловища произрастала, словно благоуханная лоза, утраченная левая рука.

С тех пор новая, хорошая, сильная и свежая рука стала расти… расти… расти… пока не достигла нужных размеров.

Ну почти.

Правая рука с тех пор у меня длиннее на два вершка.

С кем не бывает?

У майора Дарлингтона обе руки достают до колен. Даже чуть ниже. Мне же таковые не нужны.

Я ему каждый божий день говорю: «Дарлингтон, дружище, вы похожи на питекантропа!» А он мне: «Кто это такой?» А он мне: «Поговори у меня!» Вот и весь разговор.

Обещал меня рубить саблей, если я его еще хоть раз питекантропом обзову.

А он питекантроп и есть.

После этого мы благоговейно и целомудренно поцеловались с государыней - и обещали любить друг друга до гроба.

Что день грядущий нам готовит? Может, меня зарубит майор Дарлингтон где-нибудь на Черной речке или в парке Сельхозакадемии, а может, я попаду под неуклюжий громыхающий или звенящий трамвай, прямо посреди Сенной площади, а может, я стану полубогом и буду жить в Екатерининской канаве, рядом с тем самым безглазым и безруким чудовищем. Кто знает наперед, любовь моя?

Ах, обними, обними меня, капитан! Ну пожалуйста, ангел мой, пожалуйста, для нас нет ничего невозможного.

А теперь…

«Иди скорей на свою Батискафную улицу, - промолвила государыня, - тебе пора кормить своего денщика».

Нашла о ком заботиться, прости Господи! Денщик! На что ей сдался этот денщик?

А вдруг…

Кто он ей?

Я постеснялся спросить, движимый сомнениями.

Я обещал быть на Батискафной как можно скорее и как следует накормить денщика, этого проглота и лиходея, березовой кашей. И отправился, старательно огибая фонарные столбы и тумбы, восвояси.

Я уже шел во всю прыть на Выборгскую сторону, пытаясь добраться туда до темноты, когда городские улицы полны прожорливых и мерзких ночных чудовищ, как вдруг меня догнала государыня.

В своих крохотных квадратных туфельках она была похожа на привидение. Редкие прохожие шарахались от неё во все стороны.

Шмыг?

Шмыг!

О трусливая и ненадежная ночная публика!

Ты похожа на ящериц.

Ты похожа на морских каракатиц, которые таращатся сквозь тьму.

О Белая роза!

Стой, капитан! Стой…

Я уж и не думал, что мы сегодня снова встретимся. Древесное масло шипело и потрескивало в одиноком фонаре прямо над нашими головами.

Кряк.

Как будто бы в него плюнули.

«Дай я тебя снова поцелую, любовь моя!» - сказал я государыне.

Но государыня нежно и решительно устранилась от моих поцелуев и объятий.

«Но… но… капитан…»

Как будто я лошадь, прости господи.

Но я не лошадь. Я ем сардины. Лошадь ест преимущественно растительную пищу. Сено, морковь, горох. Ну, что там еще.

Майор Дарлингтон кормит свою кобылу консервированными ананасами.

От этого ее живот постоянно раздут и того и гляди лопнет.

Я хотел было ткнуть иголкой и посмотреть, что будет, но майор Дарлингтон обещал рубить меня саблей и заорал диким голосом.

Отрублю нахрен правую руку.

У меня и левая не до конца ещё выросла и не вошла в прежние пределы.

«До поцелуев ли сейчас, Капитан, в такое суровое и мрачное время?» - сказала она.

Темно и холодно. Жутко. Где-то, в районе Шестилавочной улицы, воет и скрежещет зубами приблудившийся голодный волчонок.

Ну, может, и не волчонок.

А кто?

Волчонок тяп за ногу капитана.

Разве?

Мало ли кто.

Ну а почему бы и нет. Да и время сейчас самое прекрасное, по моему разумению.

Самое распрекрасное сейчас время, и лучше быть не может, так что нечего даже спорить и вякать.

Полковой фельдшер Кукушкин говорит, что вякать сейчас все равно бесполезно.

Ну, может быть, может быть ты и прав, душа витаминная.

Полковая лошадь Пипетка молчит и улыбается, не в силах сказать хоть что-нибудь.

Спросишь ее бывало: «Пипетка, любишь ли ты государя?» Пипетка молчит, фыркает, словно кошка, обожравшаяся мышей. Ну, думаю, любовь ее безгранична.

О мудрое и благословенное существо.

«Я хотела тебя спросить, как ты будешь кормить денщика, не имея в кармане десяти рублей?» - сказала государыня.

Нет, ну правда, кто он вообще такой.

Ну уж как-нибудь прокормлю, ответил я. И рассказал государыне в общих чертах про чудесную березовую кашу. Она у меня есть в любое время дня и ночи, независимо от моего финансового благополучия.

«Она и вправду такая вкусная?»- спросила государыня.

Ам-ням-ням.

«Вкуснее не бывает!» - ответил я. И хотел было продолжить свой далекий и нелегкий путь.

«Может, ты спросишь десять рублей в полковой кассе?» - робко поинтересовалась государыня. А чего спрашивать? Нет там десяти рублей. А последние, что были, забрал майор Дарлингтон на личные нужды. Да и, если не ошибаюсь, утащил на свою квартиру весь полковой сундук. Посмотреть, что там лежит.

Там все равно ничего нет. А лежит там дохлая мышь, умершая от непосильности и непостижимости бытия.

Жизнь у мышей тяжелая, трудная, паршивая, не дай бог каждому.

Мышь в сундуке подохла, и Волга пересохла.

Ну, это лишь предполагаемое развитие событий, крайне нежелательное.

Вечно он так. На шаг впереди меня.

«Постой, - задержала меня государыня. - Вот тебе десять рублей. Возьми их и спрячь. Накорми денщика как следует!» И попыталась вручить мне, капитану лейб-гвардии, изрядно помятую и скомканную бумажку.

«Спасибо, матушка! - поблагодарил я ее. - Березовую кашу я приготовлю и без десяти рублей, совершенно бесплатно».

Отличную и хорошую березовую кашу. Я вообще мастер на всякие такие дела.

«Хорошо, - сказала государыня. - Десять рублей мне еще самой пригодятся».

А то.

Не дура ведь.

«Ты пойдешь со мной, любовь моя? - спросил я государыню. - Денщик мой прячется на антресолях, словно медведь в берлоге, в самом далеком и темном углу. Он все равно ничего не заметит».

«Я не могу, - сказала государыня. - Я должна идти в аптеку».

И мы снова расстались.

Я пошел к себе на Батиакафную, поминутно ускоряя шаг. Холодный и промозглый ветер свистел в моих ушах, забираясь под треуголку.

О треуголка, прибежище ветров!

А государыня пошла в аптеку.

Аминь.