^^

Мама в летней кухне солила арбузы. Я повесил ружьё на крючок в беседке и сорвал сочный белый налив с дерева.

Выглянувшая из кухни мать ткнула пальцем, с кончика которого стекал ароматный рассол, в сторону беседки:

— Не бросай оружие, где попало. Вдруг шарахнет.

Я снова посмотрел на ружьё:

— Так я присоски вынул.

— Раз в год и лыжи стреляют.

С опаской посмотрев на стоящие в углу лыжи, я обратил внимание на валяющийся на полу велосипедный насос:

— Мне кажется, насос куда опаснее.

— Это вообще пагубный агрегат. Не знаешь, когда взорвётся. И тогда всё. Ни двора, ни дома. Ты же обещал порядок навести.

И правда, я обещал:

— После обеда наведу.

— Хорошо. — Немного успокоено выдохнула мать. — Только осторожно, чтобы пальцы не поотрывало. Особенно с лыжами. Такая гадость, что только и гляди в оба. Можно было бы беседку песком засыпать, а потом военных вызвать, — задумчиво сказала мама, вытирая руки о фартук, — но где же я столько песка возьму? Тут тонн шесть нужно, не меньше. Можно глину с речки натаскать, в принципе. Или…

— Я уберу, ма, после обеда. Раз обещал.

— Смотри, — строго предупредила мать, — ты дважды уже пообещал. На третий раз язык отсохнет. Будешь потом мычать, как телёнок на букварь.

Из-за дома опасливо выглянула белая курица. Пару раз нервно дёрнула башкой и снова исчезла.

— Ма, а где бабуля?

— За гаражом посмотри. У неё сиеста.

Стараясь не шуметь и двигаться, как ниндзя, я мелкими перебежками пересёк двор и подкрался к сараю, который мама неизменно называла гаражом, поскольку когда-то там стоял дедовский мотоцикл с коляской.

— Красный гранит кровью облит, — назвал я сегодняшний пароль, но отзыва не последовало. Сзади раздался шорох. Обернувшись, я снова увидел белую курицу. Я трижды, как учила бабушка, перекрестил нечисть, и она ушла восвояси. Свояси, благо, были недалеко.

Бабушка лежала в натянутом между сливой и летним душем гамаке, курила самокрутку, вставленную в костяной мундштук, и, прикрыв глаза, слушала кассетный плеер Hitachi, ритмично покачивая побитыми молью тапочками.

 Вероятно, ощутив вибрации летнего воздуха, бабуля замерла, словно прислушиваясь, и, повернув голову в мою сторону, открыла левый глаз:

— За тобой следили? Хвост был? Наружку сбросил?

Я кивнул:

— Только белая курица.

— А, — хитро прищурилась бабушка, — потенциальное чахохбили. Тогда не опасно. Можно отпустить дозор и казнить пленных.

С укором глянув на дымящуюся самокрутку, я искренне вздохнул:

— Тебе же врачи запретили курить.

Бабуля открыла второй глаз:

— Так это не табак.

— А что?

— Конопелюшка. Ты где был, партизан?

— На охоте.

— Как успехи?

— Антилопа, бегемот и лось.

Взгляд бабули оживился:

— Принёс?

— Не. В лесу бросил.

Бабушка одобрительно кивнула и глубоко затянулась:

— Правильно, внук. Нечего двор трупами захламлять. Чем взял?

— Из ружья.

— Присоской?

— Ага.

— Гуманно. В следующий раз бери лук и стрелы. Зверь, привычный к присоске, может быть опасен и крайне весел. Что сегодня у моей дочери, твоей матери на обед?

У меня заурчало в животе:

— Борщ из курицы.

Бабуля отмахнулась:

— Это не борщ, Вовка. Это позор! Безвкусная трата продуктов и вакханалия кулинарии. Брошенная в воду птица с последующим добавлением нарезанных овощей. Стыд, выплеснутый в тарелку. Боль, подкрашенная свеклой. Жидкая масса без жизни.

— А жизнь где?

Бабушка затушила самокрутку и со свистом продула мундштук:

— Жизнь, Вовка, там, где наваристый говяжий бульон и нет места лени. Там, где грудинка на кости. Подпечённая свекла, нарезанная соломкой. Томаты без кожуры. Зажарка умеренная из лука и моркови. Смалец правильный из сала и чеснока. Его обязательно в кастрюлю, а уж потом укроп в самом конце. И каплю уксуса туда. Да-да. Или лимона малость. И специями не пренебрегать никогда! Такой закон. Жизнь там, где души восторг и трепет сердца. Жизнь на той кухне, — грустно вздохнула бабуля, — где твоей мамки нет. Ладно, внучок, пойдём красной жижи похлебаем, а потом и в картишки можно.

Я засмеялся и протянул бабушке руку, помогая выбраться из гамака.

^^^

— Я в молодости была вылитая Одри Хепберн. Только лучше. Куда там той Гурченко до меня.

Бабуля снова курила и, пуская ровные колечки дыма в нависшие над нами ветви ореха, незаметно сбрасывала лишние карты в пас.

— Ба, я же всё вижу! Перестань жульничать.

— Как не стыдно перебивать бабушку в момент её ностальгического экстаза. Где ваши манеры, mon ami?

— Ils sont restés à la maison. Tout ce que vous avez appris grand-mère.

— Какой чудовищный pronons, Владимир. Делать замечания взрослой женщине — это как ходить к доктору по четвергам. Противоприродно и бессмысленно. Тем более, мы не на корову играем.

— Ты же сказала, что играем как раз на корову. Соседскую.

Бабушка вытащила окурок и, скрутив из бумаги что-то типа шомпола, прочистила любимый мундштук, с которым никогда не расставалась:

— Слушай и запоминай расклад, мой единокровный отпрыск. Чтобы справедливо играть на соседскую корову, означенное животное необходимо что?

Я незаметно спрятал лишние карты под удачно задравшуюся клеёнку:

— Украсть?

— Правильно, monsieur Vova. Украсть, увести, стырить, приделать ноги, умыкнуть, свистнуть, подрезать, стибрить, похитить или, говоря языком вашего шального поколения, надыбать. Какое грубое, кощунственное слово, обозначающее такое возвышенное и сложное действие, как кража. И ведь совершенно очевидно, что я, в силу определённой возрастной рестрикции и утончённого воспитания, совершенно непригодна для воровства. У меня артрит и аритмия. Значит, похищение соседской коровы — это сугубо ваша prérogative.

— Если я украду корову, то она будет всецело моей grand-mère. Тогда зачем же мне на неё играть, если она и так моя?

Бабушка, словно в подзорную трубу, глянула в мундштук, а потом перевела взгляд на меня:

— Тебе что, коровы для бабушки жалко? Засранец.

Выложив на стол два туза, я откинулся на спинку плетёного кресла:

— Дело совсем не в том, жалко мне или нет, а в том, что ни у кого из наших соседей…

— Нет коровы?

— Нет коровы. — Подтвердил я. — Ты проиграла, mon cœur.

Бабуля всплеснула руками:

— Если коровы нет, то на что же мы тогда играем, негодник? Опять обманул старушку, почти лежащую на почти смертном одре? Не стыдно?

— Неа.

— Хорошо. Может, и будет из тебя какой толк, Вовка. Я, кстати, говорила, что в молодости была вылитая Одри Хепберн?

— Только лучше. — Ответил я и, звонко чмокнув бабулю в щёку, побежал наводить порядок в беседке.

Да и за курицей надо присмотреть. Мало ли.

^^^^

Предъявив пропуск на КПП, я, минуя многочисленные кордоны и патрули, наконец, добрался до беседки. Рота сапёров минировала ветхое строение, осторожно закладывая заряды под лыжи, ружьё и насос. Полковник допрашивал курицу. Мама солила арбузы.

— Мам! — Хлопнул я себя по бокам. — Ну к чему вся эта военная суета? Я же сказал, что наведу порядок после обеда.

Мамуля ополоснула руки в раковине и, отдав честь караульному, подошла ко мне с хмурым взором:

— После обеда, сын — это значит незамедлительно после приёма пищи. Окончание обеда символизировал съеденный тобой десерт. А порядка в беседке как не было, так и нет. Что прикажешь мне было делать? А тут как раз рота сапёров шла мимо нашего двора на манёвры. Так чего им зря кусты на полигоне взрывать. Пусть совмещают важное с полезным.

Я приобнял мамулю:

— Удивляюсь вашей масштабности, maman. А дом уцелеет?

— Не факт, но это мелочи, когда речь идёт о безопасности. Зови бабулю, будем подрывать!

Бабушку звать не пришлось, она пришла сама. Эта мудрейшая женщина обладала поистине житейским чутьём.

С нескрываемым подозрением бабуля посмотрела на курицу, которая о чём-то оживлённо болтала с Полковником:

— Какой возмутительный упадок нравственности. Мерзкая птица стучит на нас военным. Не таясь, средь бела дня. Сексот, доносчик, кляузник под перьевым покровом открыто судачит с высокопоставленным наймитом в отутюженном мундире. Что тут у вас вообще происходит, семья?

Мамуля пожала плечами:

— Порядок во дворе наводим. От твоего внука разве дождешься.

Бабушка подняла увесистый камень и, прищурив один глаз, прицелилась в курицу:

— Вовка гораздо больше твой сын, чем мой внук. И если уж говорить о безответственности, то он твоя полная копия. Но мальчик хотя бы охотится.

Бабуля, продолжая целиться в курицу, стала медленно отводить руку с камнем назад для броска. Заметившая это птица махнула в её сторону крылом, и допрашивающий её Полковник обернулся. Глаза бабушки и военного встретились.

Вокруг вдруг запорхали жёлтые бабочки-лимонницы. Воздух наполнился ароматом лаванды. Из-за сгустившихся туч выглянуло солнце.

— Господи! — Воскликнул изумлённый Полковник. — Она же вылитая Одри Хепберн! Только лучше!

^^^^^

Свадьбу бабули и офицера сыграли на следующее утро. Крепко держа Полковника за парадную портупею, бабушка, как могла, успокаивала разволновавшегося военного:

— Ну-ну, милок, не нужно трепыхаться. С этого двора ещё никто холостым не уходил. Вы, милитаристы, народец невнимательный, вечно спешащий в ратную стезю. Так ведь и мимо счастья проскочить недолго. Ты, господин вояка, так бы бобылём и преставился. Уж поверь. Разве ж какая дура за тебя пошла бы, кроме меня? Усов нет у тебя. Орденов как-то маловато. Не хромаешь импозантно. Моложавый. Одни недостатки да горе повсеместное. Скажешь, нет? А будучи за мной женатым, сразу стать особая появится. Обещаю. Главное — слушайся. Каждое слово лови. Набирайся мудрости. Я же ведь как колодец, жизненной влаги полна. Так черпай же, господин звездоносец! Впитывай, да проживай в любви и полном здравии, пока смерть не разлучит нас. Ну, тебя то она первым приберёт. Мне так почему-то кажется. Да, Вовка? — Подмигнула мне раскрасневшаяся от полемического задора бабуля.

Я оторвался от превосходного чахохбили:

— Конечно, ба!

Потом я встал на стул и громко скомандовал заминировавшим беседку сапёрам:

— Подрываем на счёт три.

И вся свадьба громко отсчитала:

— Раз! Два! Три!

А завтра мама снова будет солить арбузы.