(Иллюстрация: Художник - Фельдшер Кукушкин. Толпа мужиков, вытаскивающих из воды Государыню, заключенную в ледяную глыбу)

КАК Я СПАС ГОСУДАРЫНЮ, ЕДВА ПОКИНУВ КОЛЫБЕЛЬ

Когда я был маленький и валялся в колыбели, поплёвывая в потолок, ко мне пришел полковой фельдшер Кукушкин. «Хватит валяться, Капитан! - сказал бравый фельдшер, едва переступив порог. - Хватит дрыхнуть! Тебя в полку ждут не дождутся. И майор Дарлингтон требует твоего появления незамедлительно».

«Кукушкин, голубчик, от вас пахнет смертью и тленом!» - заметила моя матушка, сиятельная Марфа Сергеевна, зажимая слегка напудренный нос. Марфа Сергеевна, первая красавица в городе, собиралась на рождественский бал в Анненгофском дворце - и визит фельдшера Кукушкина, который пугал прохожих своим вечным бледно-зеленым лицом, был немного некстати. У матушки от рождения имелось необычайно тонкое обоняние. Она могла безошибочно определить, куда завалилась недоеденная краковская колбаса, что именно и из каких чужедальних стран привез вон тот огромный трёхмачтовый корабль, который деловито швартуется у Гутуевского острова, подавая унылые громогласные гудки, а также чем и как пахнет та или иная выгребная яма на нашей восхитительной Батискафной улице.

«И вообще, дорогой фельдшер, вы немного напоминаете ходячего мертвеца!»

Мертвец Кукушкин! Милости просим!

«Я не пахну тленом и смертью, дорогая Марфа Сергеевна, - возразил фельдшер Кукушкин, наматывая на палец рыжую бородищу, - я пахну аспирином и хлоркой. Такова моя профессия. У нас в Семенцах сию минуту эпидемия холеры. Трупы так и валяются под ногами. Вы знаете, что такое холера, Марфа Сергеевна? Вы начинаете смеяться по ничтожным пустякам - и не можете остановиться. Хи-хи, ха-ха, а через три минуты ползаете и кувыркаетесь в канаве, как дождевой червь. Мы травим микробов, Марфа Сергеевна. Поэтому я могу иметь слегка нездоровый и болезненный вид».

«Вы всех микробов потравили, мсье Кукушкин?»

«Абсолютно, матушка. Всех до единого. В Семенцах, слава богу, не осталось ничего живого».

«Ну, тогда мое материнское сердце спокойно. Я отпускаю малютку Капитана на все четыре стороны».

«Идем, Капитан, хватит валять дурака!» - повелел фельдшер Кукушкин, вытряхивая хлебные крошки из густой всклокоченной и взлохмаченной бороды.

«Это микробы?» - спросил я.

«Это крошево, - ответил Кукушкин. - Ржаное и пшеничное крошево. И еще кое-какие макароны по-флотски. Всякая жратва туда-сюда. Напяливай штаны, дармоед - и проваливай отсюдова!»

Из бороды фельдшера Кукушкина ползут хлебные крошки, божьи коровки, червяки.

Бородушка-лебедушка.

О! 

Из бороды ползут козявки

Из бороды ползут жуки

А мы сидим с тобой на лавке

От райских яблок далеки. 

«Ступай, ступай в Семенцы, детка, - напутствовала меня Марфа Сергеевна, - Посмотри, как там люди живут! И слушай во всем фельдшера - он тебе заместо отца родного!»

«Ничего себе папаша, душа витаминная!» - подумал я, поглядывая на зловещую фигуру фельдшера.

Фельдшер Кукушкин покачивался в дверях, будто маятник.

«Но как я пойду вместе с Кукушкиным, милая моему сердцу Марфа Сергеевна? Ведь вы еще не даровали мне законного имени! А я, как и всякий человек, рожденный под счастливой звездой, имею на него полное право! Дайте мне имя, матушка! Дайте мне имя, дорогая Марфа Сергеевна!»

Требую имени сейчас и немедля!

Я выкарабкался из колыбели и грохнулся на колени перед Марфой Сергеевной.

«Матушка, дайте мне имя!»

«Вот еще! - ласково ответила Марфа Сергеевна. - Я слишком тороплюсь на бал! Мне некогда! Меня ждут! В полночь я танцую с самим государем! Он обещал мне белый танец! И еще краковяк! В любом случае, ты должен совершить 99 подвигов, пупсик, прежде чем получишь свое законное имя! А пока можешь зваться просто Капитан Какао - или Капитан Купидон, ежели тебе так угодно».

Фельдшер Кукушкин встрепенулся. «Принесите мне какао, Марфа Сергеевна! Я продрог до костей, как бездомная собака!»

Марфа Сергеевна послушно, словно гимназистка, принесла фельдшеру кружку горячего шоколаду. «Вас устроит горячий шоколад, мсье Кукушкин?»

Фельдшер Кукушкин не имел ничего против горячего шоколаду. Получив оный из нежных и сильных рук Марфы Сергеевны, он немедля опустил в раскаленную густую и липкую жижу свою огненную длинную бороду.

Борода фельдшера Кукушкина была похожа на колючую проволоку, растущую прямо из подбородка.

«Пей, пей, бородушка, кушай, лебедушка! - мурлыкал заботливый фельдшер. - На улице-то вон какой морозище! Катастрофа! Все выгребные ямы на Батискафной заиндевели! Еле выбрался!»

И как, спрашивается, мы жить дальше будем после этого? Кто сможет дать точный и ясный ответ, сукины вы дети?

«Смотрите, фельдшер, вы свою бороду в шоколаде изавзюкали… то есть извазюкали, - заметила Марфа Сергеевна, - ваша борода теперь похожа на грязного чумного поросенка. Майор Дарлингтон будет очень сердит. Очень! Как бы вас теперь шомполами в полку не вздрючили!»

Это у них запросто.

«Пусть только попробуют! - злорадно хмыкнул фельдшер Кукушкин и любовно погладил свою шоколадную колючую бороду. - Уж я тебя в обиду не дам! Бородушка ты моя, лебедушка!»

Пей шоколаду, рыжая плутовка!

Фельдшер очень любил свою дремучую бороду и отдавал ей последний лакомый кусок.

«Шомполов я не боюсь! - промолвил храбрый фельдшер Кукушкин. - И не такое видали!» А потом оборотился ко мне:

«Ну что, молокосос, хочешь быть Капитаном Какао?»

Это кто еще тут молокосос? Благословенные внутренности Марфы Сергеевны вместо грудного молока были наполнены чистым ямайским ромом. Так мне, по крайней мере, казалось, а я стеснялся спросить. Йо-хо-хо!

Матушка ромом меня напоила

Дал я Кукушкину фельдшеру в рыло.

Ну, это шутка, конечно. Я почитал фельдшера Кукушкина как родного брата и никогда особо не бил его.

Одним словом, у моего младенчества были свои очевидные плюсы.

Я не очень-то хотел быть Капитаном Какао. Ну что за имя? Назвали бы еще «Капитан Компот». Браво! Капитан Компот, шаг вперед! Цельтесь прямо в сердце, добры молодцы! У меня золотое сердце. Уж лучше я буду зваться Капитан Купидон.

«Я хочу быть Капитан Купидон! Ну если можно, конечно».

«Пусть он будет Капитан Купидон!» - обрадовалась Марфа Сергеевна.

Капитан Купидон! Капитан Купидон!

И Марфа Сергеевна запрыгала от радости. Ее алмазные подвески звенели, словно ангельские колокольчики.

Какая прелесть!

«Капитан Купидон - вполне подходящее имя! - согласился фельдшер Кукушкин, вытирая бороду перепачканным рукавом. - Уж я бы, на твоем месте, не отказался!»

Ну!

Капитан Купидон… Что ж… Для начала сгодится и это…

«Идем!» - позвал меня нетерпеливый фельдшер. Его борода теперь была рыже-коричневой, несмотря на все фельдшерские старания. Не избежать ему шомполов!

Господи, как неохота на улицу. 

Кукушкин, друг мой, мои младенческие кости еще не вполне окрепли для столь длительных и опасных путешествий и прогулок. Ихь виль нихт шпацирен, как говорил Бисмарк. Он частенько заглядывал к нам на огонек. «Это твой папинька!» - говаривала Марфа Сергеевна, обращая мое внимание на портрет усатого молодца в чугунной остроконечной каске.

Я часто думал, оставаясь наедине с самим собой - кто мой папинька - Кукушкин - или Бисмарк?

От фельдшера Кукушкина я унаследовал бессмертие. От Бисмарка - беззаветную любовь к роду человеческому, в особенности к женской его половине.

И то, и другое меня вполне устраивало.

Ты же сам прекрасно знаешь, фельдшер, что между Батискафной и Семенцами слишком большое расстояние.

Я сломаюсь на середине пути. И первый же бутошник зароет мое бездыханное тело где-нибудь за Третьей рогаткой, а мундир отдаст старьёвщику.

Пять рублёв за янтарный мундир!

Пять рублёв за янтарный мундир!

Фельдшер Кукушкин говорит: «Наша жизнь слишком капризна и скоротечна, малыш. Сам прекрасно знаешь. Можно проспать все на свете, и подохнуть в колыбели, так и не увидев всех ее красот и чудес».

Кукушкин! Скотина бородатая! Сжалься над несчастным младенцем! Мои ноженьки устанут и отвалятся. Я хочу спать. Ну скажи ты им, настойчивый фельдшер, что не смог меня разбудить. Скажи им, что я приду лет через двадцать или тридцать.

Скажи им: «Капитан Купидон прилетит в Семенцы на крыльях северного ветра».

Здорово придумал?

Борей и Зефир возьмут меня за ручки и ножки и швырнут меня прямо в логово господина майора.

«Вот он! Делайте с ним, что хотите!»

С этими мыслями я полез обратно в младенческую колыбель, подобру-поздорову. Мне захотелось немного вздремнуть.

Прощай, прощай, Кукушкин! Прощай, Марфа Сергеевна! До встречи, Зефир и Борей!

«Полно нести чушь, - рассердился фельдшер Кукушкин. - Это у кого маленькие ножки? Выйди на Батискафную, набери в легкие побольше воздуху, вздохни полной грудью, мерзавец ты этакий - и твои ноги будут как абиссинский кедр, а твои руки… Ну, руки как руки. Вот, собственно, и все. Марш на улицу!»

«Иди за Кукушкиным, и не хныкай!» - сказала Марфа Сергеевна.

Я кое-как напялил свой чудесный янтарный мундир, застегнул миллион пуговиц и хитроумных крючочков и выполз во двор, навсегда простившись с разлюбезной Марфой Сергеевной.

Перед прощанием я сказал: «Марфа Сергеевна! Матушка! Я пускаюсь в свое первое путешествие. Можно сказать, в сухопутное плавание. Мы никогда не увидимся. Дайте мне денег, сколько не жалко».

Марфа Сергеевна, любезная моя матушка, порылась в кошельке - и дала мне десять копеек на трамвай, чтобы я не ходил пешком по улицам как последний сукин сын.

«Вот тебе гривенник, - сказала Марфа Сергеевна, - больше у меня нет. Береги его! И не вздумай пропить и просадить в первом же кабаке! Больше все равно не дам».

«Щедрость Марфы Сергеевны не знает границ!» - похвалил ее фельдшер Кукушкин, почесывая грязную бороду. И мы, вместе с гривенником, пошли на трамвайную остановку.

На трамвайной остановке была тьма-тьмущая народу. «Куда они все едут? - спросил я фельдшера Кукушкина. - Они все хотят в Семенцы? - Они все хотят смотреть дельфина, - ответил фельдшер Кукушкин. - Говорят, некий черноморский дельфин по глупости или по недоразумению заплыл в Екатерининский канал - и застрял в ледяной проруби прямо под Кокушкиным мостом. Что с него возьмешь? Глупая безмозглая рыба! Так что все в данную минуту едут на Кокушкин мост».

Ну, посмотреть дельфина и всякое такое. Каждый нормальный человек мечтает хоть раз в жизни побывать на Кокушкином мосту.

«А мы? О чем мечтаем мы, Кукушкин? - Я думаю про Кокушкин мост. - Я мечтаю о нем же. Мы едем вместе со всеми на Кокушкин мост. Куда же еще?»

Как же в таком случае господин майор Дарлингтон? Он же с меня семь шкур спустит. А у меня только шесть. А седьмой нету.

«Ты - дезертир! Ты смотрел дельфина!»

Смотреть дельфина воспрещено.

«Сначала - дельфин, потом - майор Дарлингтон, - промолвил упрямый фельдшер Кукушкин. - Прочь сомнения! Твой господин Дарлингтон никуда не денется, а вот дельфин, чего доброго, простудится в ледяной проруби и отбросит коньки. Умрет от тоски и печали, вспоминая теплые и гостеприимные южные моря».

У тебя есть редкая возможность на него посмотреть. Заглянуть в тоскливые глаза и спросить, ради чего мы живем на свете.

What we are living for, Kukushkin?

Трамвай был маленький, старенький, весь какой-то кособокий - и я сразу же понял, что никак не влезу внутрь. И никогда, никогда не попаду на Кокушкин мост и не увижу умирающего дельфина! Я, не стесняясь гражданской публики, зарыдал на всю Батискафную.

Я никогда, никогда не увижу дельфина!

«Пустите Капитана, он хочет смотреть дельфина!» - заорал незнакомый мне здоровенный мужик с малярной кистью наперевес.

Толпа рассредоточилась и пропустила нас вперед. В трамвае была неимоверная давка. Мои нежные кости громко хрустели и трещали, как картофельные чипсы. Я хотел было достать свою трехаршинную саблю, чтобы расчистить вокруг да около побольше места. Но фельдшер Кукушкин приостановил меня.

«Капитан Купидон не должен начинать свою бурную жизнь с никчемной и бестолковой трамвайной резни. Саблю в ножны, Капитан! Сделай сегодня хотя бы одно доброе дело».

Я обещал быть паинькой.

Трамвай 17-бис взвыл, издал душераздирающий вопль - и медленно пополз вверх по Батискафной улице, старательно, одну за другой, огибая и обходя глубокие угольные и выгребные ямы. В них копошились чудовища.

Мы долго ехали и к вечерним сумеркам добрались, наконец, до славной Екатерининской канавы.

«Кокушкин мост!» - обьявил кондуктор - и потянул за какую-то веревку. Трамвай остановился как вкопанный. Весь честной народ рванул наружу, давя и калеча друг друга. Мы с Кукушкиным благоразумно остались внутри.

Екатерининская канава дымилась, будто жерло Везувия в самый свой последний день. «Наверное, тут и есть вход в преисподнюю, - предположил всезнающий фельдшер. - И наш дельфин плещется где-то неподалеку. Я уже слышу его жалобные предсмертные крики».

Я вертел головой и пытался рассмотреть дельфина. Где же он? Куда все смотрят?

Кукушкин, душа твоя витаминная, я не вижу дельфина!

Я не вижу, но слышу его. Кажется, он зовет меня! «Капитан, капитан, я здесь!»

Стекла трамвайные запотели, заиндевели, замерзли. А некоторые и вовсе покрыты ледяными глыбами. Я тщетно сковыриваю ледяные глыбы ногтями. Мои ногти ломаются. У меня ломкие ногти. Ледяная корка остается на месте, облепив почти все окна наподобие сверкающей алмазной брони. Я ломаю ногти, чтобы отковырять льдышки.

Фельдшер Кукушкин говорит мне: «Капитан, хочешь не хочешь, нам придется покинуть трамвай, чтобы увидеть дельфина».

Дельфин, как это ни странно, говорит примерно то же самое: «Капитан, любовь моя, если ты хочешь помочь мне, вылези из трамвая!»

Мы с фельдшером Кукушкиным покинули опустевший трамвай и стали глядеть вниз, туда, где среди клубов едкого пара плескалось и билось в проруби некое странное и причудливое существо.

Кукушкин, душа твоя витаминная, здесь сплошной радиоактивный туман! Кукушкин, я все равно не вижу дельфина! Я ничего не вижу!

Кукушкин фельдшер говорит мне: «Дельфин вон там, возле старой дровяной баржи. Вторая справа! Он в проруби, где прачки обычно стирают и полощут в обжигающей ледяной воде всяческое солдатское белье и тому подобную ветошь».

Да вот же он.

Здоровенный мужик, перепачканный с ног до головы синей и белой масляной краской, размахивал в воздухе малярной кистью, словно отгонял от себя злых духов, и вопил во весь Кокушкин мост:

«Дельфин! Дельфин, мать вашу! Мудрый дельфин! Ай, господи! Я вижу его! Ату его, ребята!»

Я пригляделся.

«Кукушкин, душа твоя витаминная, это никакой не дельфин. Это не дельфин! Это наша государыня, саксонская незабудка, и в данную минуту она тонет в проруби, где прачки стирают белье».

Если так дело пойдет и дальше, мы с тобой останемся без государыни.

«И точно, Ваше благородие, - согласился со мной фельдшер Кукушкин. - Это наша государыня и есть. Что она тут делает, в Екатерининской канаве? Как она вообще тут оказалась?»

Не знаю, братец ты мой Кукушкин. Не знаю. Из рассказов Марфы Сергеевны я выяснил, что государыня любила иной раз прошвырнуться инкогнито по самым отдаленным и страшным городским улицам. Ее очаровательную голову украшал колоссальных размеров кокошник с драгоценными камнями, изумрудами и рубинами. Который, наверное, все и приняли: кто - за рыбий, кто - за дельфиний плавник.

Ясно было одно: я влюбился в нее с первого взгляда.

Государыня тоже заметила меня - и, медленно погружаясь в воду, нисколько не теряя красоты и величия, помахала мне белоснежной рукой.

«Я здесь, Капитан! Как здорово, что ты вообще вылез из трамвая!»

Ну, делать там совершенно нечего. Трамвай, пока стоял на Кокушкином мосту, посреди адского мороза, сам превратился в одну могучую ледяную глыбу, наполненную электрическими проводами.

Фельдшер Кукушкин говорит: «Капитан, Безымянное вашеблагородие, государыня у нас шикарная!»

Я с ним полностью согласен. Государыня шикарная. Я это и раньше подметил, когда моя матушка, Марфа Сергеевна, показывала мне всяческие восхитительные познавательные картинки. Мое младенческое сердце разрывается от любви, словно атомная бомба.

Любовь моя, как ты оказалась в ледяной воде, подле Кокушкиного моста, само название которого есть непристойный каламбур?

Государыня говорит мне:

«Я хотела поймать рыбу… Ледяную рыбу… Я думала, это дельфин… Дельфин, столь редкая птица в наших суровых северных краях… Обманчивая игра света и тени сыграла со мной злую шутку… Я думала, это будет рыба счастья… Я хотела поймать ее голыми руками… Я хотела, чтобы все люди были счастливы…»

Поскользнулась и шлепнулась в воду, вот и все. А ты как думал?

Я говорю государыне: «Мое сердце разрывается от любви, как сероводородная бомба».

Государыня говорит мне: «Судороги охватывают мои конечности. И тело изнемогает в борьбе за плавучесть».

За плавучесть…

За живучесть, любовь моя. Тонущий человек иногда похож на корабль, терпящий бедствие. Я посылаю сигналы SOS, любовь моя. Я правильно изъясняюсь?

«Именно так, любовь моя. Эс Оу Эс. Я хорошо знаю моряков. Моряки примерно так и говорят, когда корабль неотвратимо погружается в воду. Иными словами, в пучину… В пучину… Где живет рыба счастья… Плоть бултыхается в воде, среди гибельных щупалец…»

Ты должна брать пример с майора Дарлингтона, любовь моя. Господин майор пять раз падал с Вознесенского моста, и пять раз успешно выплывал на поверхность.

Государыня говорит мне: «Мои силы несопоставимы с силами господина майора, любовь моя. К тому же, господин майор падал в воду в теплое время суток. Причем три раза - в состоянии алкогольного опьянения, когда тело не чувствительно к внешним воздействиям и раздражителям».

Господин майор не боится воды. Мое же тело растворяется в Екатерининской канаве и превращается в разноцветные мыльные пузыри.

Почему же ты превращаешься в мыльный пузырь, любовь моя? Неужели Екатерининская канава наполнена серной кислотой? Вот уж не знал. Я еще слишком молод! Мир полон загадок и чудес. Я только утром вырвался из колыбели, отряхнул с себя пеленки и прочую дребедень - а вечером уже влюбился!

Государыня говорит мне: «Трудолюбивые прачки денно и нощно льют сюда едкие растворы свои, щелочь и вообще всякую гадость, имени которой еще не придумано. Мое нежное тело не может и не смеет ей сопротивляться!»

Совсем скоро я и прорубь станем одно целое.

Я говорю государыне: «Я готов мяукать от любви, несравненная любовь моя».

Сейчас.

Мурмм-мурмм-мурмм-муррм-мляу!!!

«Ты мяукаешь божественно, любовь моя, - говорит государыня. - Ты можешь мяукнуть еще раз, специально для меня?»

Конечно, любовь моя. Я могу мяукать и на испанский, и на французский манер.

«Мяукни что-нибудь по-испански, если сможешь!»

Я для тебя сделаю все что угодно, любовь моя.

Сейчас… Сейчас…

Потерпи еще немного…

Как это там…

Миэрмо-мормм-мурмм-муормм-миярмм-миэрмо…

Так обычно мяукают кастильские и андалузские коты, насколько я знаю… Примерно так они мяукают и мурлычут в состоянии крайней и повышенной влюбленности!

Государыня говорит мне: «Ты мяукаешь изысканно, как настоящий кастилец, мой возлюбленный Капитан! Как зовут тебя?»

Матушка не успела подобрать мне подходящего имени, любовь моя. Она слишком торопилась в Анненгофский дворец! Но простые и честные люди, несчастные и угнетенные, обычно называют меня Капитан Купидон!

Под таким именем я и известен во всех частях нашего города. Когда я иду по улицам, во всем сиянии и блеске янтарного мундира, помахивая трёхаршинной саблей, и стар и млад, и мореплаватель, и плотник - падают передо мной на колени и шепчут: «Смотри - вот, вдоль по солнечной стороне, гуляет собственной персоной Капитан Купидон!»

Матери и кормилицы подносят ко мне грудных детей, лишь бы я просто взглянул и благословил малых сих.

Между тем, паче чаяния, я остаюсь Безымянным Капитаном. У меня нет ни паспорта, ни какой другой бумаги, подтверждающей мое рождение. Я то ли есть? То ли нет? В моем кармане - гривенник, который я так и позабыл отдать трамвайному кондуктору.

Уж не знаю, куда теперь девать его. Он жжет мои карманы и руки. Выкинуть?

Государыня говорит мне: «Вот ты какой, безымянный Капитан! Оставь себе гривенник, он еще пригодится!»

Что мне с ним делать, любовь моя?

«Пойди к портному Петрову в Перекупной переулок и купи хорошую длинную веревку!»

Веревку! Но зачем тебе веревка, любовь моя?

«Ты пойдешь к портному Петрову в Перекупной переулок, дашь ему гривенник, купишь у него веревку, вернешься обратно, бросишь веревку с Кокушкиного моста, я ухвачусь за веревку, и ты вытянешь меня из проруби своими могучими руками».

Иди за веревкой и спаси меня. Мне холодно и страшно.

Господи! И как это я сам не догадался? Что же я за бестолочь! Но я еще слишком молод. Слишком молод! Мне только несколько дней от роду. Марфа Сергеевна мне ничего не сказала про чудесное свойство веревок. Меня можно и простить, любовь моя.

Но где именно проживает портной Петров?

«Портной Петров проживает в Перекупном переулке пятая подворотня прямо в приятном пустом полуподвале переполненном пылью и полутьмой».

Полутьмой! Какое могучее слово!

«Ты хорошо все запомнил, любовь моя? Пятая подворотня прямо!»

Да, любовь моя. Пятая подворотня прямо. Но неужели портной Петров торгует веревками?

«Торгует, любовь моя. У портного Петрова отличные веревки, они играючи выдерживают вес человеческого тела. Торопись. Через несколько минут я уйду на дно, в царство глубоководных рыб и головоногих чудищ».

Я велел фельдшеру Кукушкину оставаться на месте и приглядывать за государыней. «Кукушкин, душа витаминная! Смотри за государыней и береги ее дыхание!»

Я вернусь и проверю.

Я покинул Кокушкин мост и стремглав помчался в Перекупной переулок. Снежная пыль летела из-под моих сапог. Наверное, в этот момент я был самым быстрым младенцем на белом свете. Видела бы меня сиятельная Марфа Сергеевна! А вот и он. Перекупной переулок. Как же до тебя далеко, братец! Но где, черт возьми, портной Петров? Было уже темно, и я с трудом разбирал таблички и вывески.

«Пирожник Петров, сапожник Петров, чертежник Петров».

Все не то! Это не те Петровы!

Картёжник Петров! Электрик Петров!

Ну, этот вряд ли торгует веревками. О, хитрый и коварный Перекупной переулок!

Я три часа бродил по Перекупному переулку, прочесывая его из конца в конец. И все это время я был мысленно с государыней. Как она там? Смотрит ли за ней фельдшер Кукушкин?

Ага, вот оно. Вот и пятая подворотня, и приятный полуподвал, наполненный пауками и подозрительной полутьмой. Подслеповатый пьяный Петров поглядывал в пустоту.

Петров! У тебя веревки гнилые или хорошие? Говори правду, Петров, говори начистоту, как оно и есть! Не бойся, я тебя не съем и не трону. Петров! Очнись! Капитан Купидон должен все знать. Я слушаю с нетерпением.

«У нас веревки отличные-с, - отрекомендовал портной Петров, просыпаясь и пытаясь сохранить равновесие. - Первый сорт. Гнилых не держим-с. Давно-с. Никто еще пока на веревки не жаловался».

Я залез в карман и дал Петрову гривенник. «Петров, вот тебе гривенник, который я уберег от трамвайного кондуктора. Дай мне самую длинную и крепкую веревку!»

«Веревка стоит рупь», - сказал Петров.

Да ты с ума сошел! Петров, поимей совесть! Как это веревка может стоить рубль?

«Веревки за последнее время сильно вздорожали!» - невозмутимо ответил Петров.

Сами прекрасно знаете, какие сейчас времена. Дешевых веревок не найти.

«Дай мне веревку в долг, портной Петров. И запиши на мой счет. А деньги я верну из полковой кассы, как только доберусь до казначейского сундука»..

Портной Петров задумался.

Петров: Для чего тебе нужна веревка?

Я: Для государыни.

Петров: Как звать тебя?

Я: Меня зовут Капитан Купидон.

«Капитан Купидон! Что ж ты раньше-то не сказал? - разволновался портной Петров. - Вот тебе самая лучшая и самая крепкая веревка, берег ее для себя! Пенька превосходная! Пылилась под прилавком! Пальчики оближешь! Бери за так, а денег я с тебя совсем не возьму. Держи назад свой гривенник, Капитан Купидон!»

И портной Петров выдал мне под честное слово пятьдесят аршин самой лучшей и самой крепкой веревки. «Торопись, батюшка, вода сегодня чересчур холодна!». Отблагодарив Петрова, я во весь дух поспешил обратно.

Я мчался по Невскому проспекту. Роскошные витрины пылали огнем. Живой осетр, огромный и страшный, как дубовое полено, распахнул мне навстречу зубастую хищную пасть. «Купи меня, Капитан Купидон!» Ну, некогда, некогда, братец. Бутылки шампанского в Елисеевском магазине, едва заслышав мои торопливые шаги, бабахнули одна за другой, сотрясая зеркальные стекла. «Выпей нас, Капитан Купидон!» Многоэтажный торт плюхнулся мне под ноги, словно кот, увлажняя мои сапоги коньяком и взбитыми сливками. «Съешь меня, Капитан!» Только сейчас я понял, что с самого утра мой желудок был совершенно пуст. Ранний и неожиданный визит фельдшера Кукушкина избавил меня от завтрака, обеда и ужина. Я прибавил шагу - и сверкающий магазин Елисеева остался далеко позади. Мне вдогонку летели отчаянные вопли: «Купи меня! Съешь меня! Выпей меня!»

Не сегодня, не сегодня, братцы. Потерпите. Вся жизнь еще впереди. Что важнее: желудок или государыня? Государыня, ясное дело. Желудок всегда на втором месте. Осётр будет на третьем месте. Шампанское - на четвертом. Ну, и говорящий торт - на десерт.

Околоточный надзиратель Свиридов выкатился навстречу из своей полосатой будки и преградил мне дорогу, размахивая ржавой алебардой. «Куда бежишь, незнакомец?»

Я бегу на Кокушкин мост, Свиридов. Неужели не ясно? Туда, где во тьме поднимаются дымы. Туда, где в ледяной воде зловещей Екатерининской канавы тонет и терпит бедствие нежная и трепетная саксонская роза, услада младенческого сердца моего.

«Пойдем ко мне, Капитан, сыграем в шашечки!» - поманил околоточный надзиратель. Ну, в шашки я ни разу в жизни не играл. Да и зачем? Какие, черт побери, шашки в ночное время?

«Я не могу сражаться с тобою в шашки, - ответил я околоточному. - Во-первых, я еще слишком молод. Моя матушка, любезная Марфа Сергеевна, не велела мне играть в азартные и соблазнительные игры. Во-вторых, я очень тороплюсь».

Околоточный надзиратель насупился. «Нет, брат. Ты еще успеешь. Изволь сыграть одну партию. Иначе я тебя сведу в съезжую избу, а там тебе намнут морду».

За что же меня в съезжую избу? Зачем же мне мять лицо? Моя жизнь всегда была чиста и безупречна. Меня просто не за что арестовывать. Ведь я же еще младенец. Младенцев нельзя трогать.

«Ты слишком быстро перемещался по улицам, - пояснил околоточный надзиратель. - Это нельзя. Слишком быстро перемещаться воспрещено! Даже младенцам!»

Делать было нечего. Я зашел в полосатую будку, в которой пахло крысами и сапогами, и быстренько обставил Свиридова, слопав все его шашки. Эх, видел бы меня в эту минуту фельдшер Кукушкин! Он бы умер от зависти.

«Давай сыграем реванш! - потребовал околоточный надзиратель, переворачивая доску. - Еще одну партеечку! Ты белыми! Ставь свой гривенник! Я должен отыграться!»

Ужо я тебя, торопыга!

«Я не могу играть с тобой реванш, я тороплюсь на Кокушкин мост, где бедная наша государыня тонет в ледяной проруби, посреди ледышек и солдатского белья. И я несу ей веревку!»

«Тонет? Государыня? Веревку? Так что же ты мне сразу не сказал? - удивился околоточный надзиратель. И еще минуту сидел с открытым ртом. - Что же ты молчишь, как пень? Торопись, Капитан, ибо зима здорова, и прорубь быстро затягивает льдом! Торопись, приятель, и прихвати с собой и веревку, и гривенник!»

И я поспешил дальше. Свернул налево и побежал вдоль Екатерининской канавы, следуя ее прихотливым изгибам - и вскоре был на месте.

Кокушкин мост гудел как улей. Тысячи человек осаждали его со всех сторон и смотрели в воду. Государыня почти совсем уже утонула, и только высокий хрустальный кокошник все еще колыхался над прорубью, словно акулий плавник.

«Пипец дельфину! - злорадно захохотал здоровенный мужик с малярной кистью и прищелкнул языком. - Докукарекался!»

Ну погоди у меня, шутник. Сейчас сам закукарекаешь.

«Я здесь, любовь моя!» - крикнул я и что есть сил швырнул веревку, пытаясь попасть в самый центр черной ледяной дыры.

Государыня, на короткий миг показавшись из воды, ухватилась за веревку.

Тяни, любовь моя!

«Тяни, Капитан!» - выдохнул весь Кокушкин мост.

«Тянем все вместе!» - завопил мужик с малярной кистью.

Несколько сотен человек вцепились в веревку и стали тянуть. Старый Кокушкин мост вдруг закряхтел, затрещал, не выдержал веса и напора огромной толпы. И со страшным грохотом рухнул и провалился в Екатерининскую канаву, вместе со всей толпой и трамваем семнадцать бис.

«Наконец-то мы вместе, любовь моя!» - воскликнула государыня. Мы бултыхались рядышком, плечом к плечу. Екатерининская канава кипела и бурлила вокруг нас, будто кастрюля с пельменями.

«Вам нужно снять кокошник, Ваше Величество! - сказал я, выплевывая маслянистую студеную воду. - Он мешает вам держаться на плаву! Бросайте его! Кокошник тянет тебя на дно, любовь моя! Скинь скорее кокошник! Избавься от него - раз и навсегда!»

«Нет, любовь моя! Кокошник наоборот не дает мне утонуть. Я использую кокошник как плавник. Благодаря ему я и держусь на поверхности. А снять я его не могу. Государь накажет меня, если узнает, что я обронила драгоценный кокошник в ледяную прорубь, где поднимается тяжелый ядовитый дым, где прачки, озябшие и продрогшие, стирают и полощут в едкой жидкости солдатское белье и всякие прочие тряпки».

«Сегодня у прачек выходной!» - сообразил я.

«Я погружаюсь на дно, - сказала государыня. - Силы мои исчерпаны».

«Я погружаюсь на дно вместе с тобой, любовь моя, - ответил я, - мы будем вместе жить на дне. Я сегодня уже разговаривал с живым осетром в Елисеевском магазине, так что я немного понимаю рыбий язык».

«Ах, это чудесно!» - воскликнула государыня.

«Мы будем жить с тобой в Екатерининской канаве, любовь моя - и говорить с рыбами о том и о сем».

«О чем мы будем говорить с рыбами?» - спросила государыня.

«Мы будем говорить с рыбами о любви! О чем же еще?»

«Я подумаю, - промолвила государыня, - Мне надо слегка подтянуть рыбий язык. А теперь давай тонуть!»

Давай тонуть, любовь моя. Моя матушка, любезная Марфа Сергеевна, так и не научила меня плавать. И теперь я толком не знаю, в какой последовательности надобно шевелить руками и ногами. Я еще не научился ими изящно двигать.

В этот момент бог знает откуда примчался запыхавшийся фельдшер Кукушкин с садовой лестницей в руках. Его рыжая борода вся была покрыта сосульками, большими и малыми, длинными и короткими. Они топорщились в разные стороны, как иглы морского ежа.

«Кукушкин, душа твоя витаминная, - сказал я, погружаясь в воду, - ты похож на ходячую новогоднюю елку. В твоей бороде должны водиться белки и райские птицы».

Кажется, одна из них только что выпорхнула из кукушкинской бороды и улетела в сторону Сенной площади.

«Капитан, эй, капитан, как там тебя! - окликнул меня фельдшер Кукушкин. - Вот тебе лестница, скорее поднимайся!»

«Что это за лестница? - уточнил я на всякий случай. - Где ты взял ее?»

«Это лестница на небо!» - ответил фельдшер Кукушкин. Сосульки в его бороде тихонько позвякивали. Его борода на моих глазах превращалась в сказочный зимний лес. Вот-вот из-за сосулек вывернет медведь людоед, которому не дают спокойно спать, навстречу ему выйдет волк, они обнимутся и пойдут куда-нибудь в ближайшую деревню в поисках человеческого тепла и пропитания. Ах как хорошо! Стало быть, последнее, что я увижу в своей земной жизни, будут волк и медведь…

«Это лестница на небо!» - напомнил фельдшер Кукушкин.

Как так - на небо? Что значит на небо? Кукушкин, фельдшер, ты шутишь! Разве бывают такие лестницы? Для чего они? Для кого они? Я не хочу на небо! Мои земные дела еще далеко не завершены! Убери и спрячь свою небесную лестницу, находчивый фельдшер Кукушкин!

«Прочь с дороги, дармоеды!» - мужик с малярной кистью вынырнул на поверхность, будто гиппопотам, зафыркал, забулькал, и одной рукой вцепился в лестницу. А потом проворно, словно шимпанзе, сбежавший из цирка, полез вверх на набережную - и вскоре благополучно перевалился через чугунный бортик.

«Теперь твоя очередь, Капитан! - крикнул фельдшер Кукушкин. - Не тяни время, поднимайся!»

Кукушкин, душа твоя витаминная, сколько я буду подниматься до неба? Неделю? Две? Нет, возлюбленный брат мой, я лучше пойду в Семенцы, они чуть ближе. А еще лучше - останусь в Екатерининской канаве, рядом с любимой государыней, нежной и трепетной саксонской розой, вюртембергской незабудкой, ну и так далее. И мы с ней вместе, обожая друг друга, пойдем на дно. Нет, мне не нужно на небо, милый мой Кукушкин.

«Поднимайся, дармоед! Чего ты ждешь?» - захохотал сверху мужик с малярной кистью.

«Лезь на небо, душа моя! - промолвила государыня. - Я верю, ты когда-нибудь доберешься! А я буду ждать тебя на дне Екатерининской канавы…»

«Но почему бы тебе не воспользоваться лестницей, любовь моя?»

«Я боюсь лестниц, мой обожаемый Капитан. Это редкая болезнь - и государственная тайна. Когда я поднимаюсь по лестнице, меня начинает неудержимо тошнить»

Я быстро вскарабкался наверх и обещал что-нибудь придумать. Обязательно я что-нибудь придумаю, любовь моя! Как жалко, что веревка, которую я приобрел в Перекупном переулке у портного Петрова, куда-то потерялась в страшном хаосе и гвалте. Как же ее сейчас не хватало! Наверное, она сейчас плавает в седовласых водах залива - и пугливые рыбаки приникают ее за морскую змею.

«Эх, была не была!» - вдруг крикнул мужик, с головы до ног мазанный-перемазанный синей и белой масляной краской - и протянул свою длинную растрепанную малярную кисть государыне.

«Держи, красавица! Держи, держи кисточку, сладенький мой дельфинчик!»

Вот зловредный нахал! Вот грубиян! Что он задумал, мужичина! Да как он посмел назвать ЕЕ, ЕЕ, ЕЕ - «дельфинчиком»? Бедная моя саксонская роза! Вюртембергская незабудка! Это кто тут из нас дельфинчик?

«Вы не боитесь малярную кисть, Ваше Величество?» - спросил фельдшер Кукушкин.

«Нет, совсем не боюсь! - ответила государыня. - Я хорошо и позитивно отношусь к малярным кистям - и большим, и маленьким. Запах краски, а особенности масляной, возвращает меня к жизни!»

«В таком случае держитесь крепче, Ваше Величество! Держитесь за малярную кисть обеими руками!»

Государыня последовала совету фельдшера, обхватила малярную кисть обеими руками - и вскоре оказалась на берегу. Только сейчас я понял глубину замысла и очевидную пользу самой обыкновенной малярной кисти.

«Ты молодец! - похвалил я мужика с малярной кистью, - вот тебе гривенник за труды!»

«Можешь пойти в кабак и выпить за здоровье государыни и за ее чудесное избавление от Екатерининской канавы!»

И я вручил гривенник длинному перепачканному мужику. «Благодарствуем!» - промолвил мужик, принимая гривенник.

«Пойдем в кабак, согреемся, выпьем!» - позвал мужик с малярной кистью.

«Ступай, ступай, мужик - и не мешай нашему счастью!»

«Спасибо тебе, дяденька! - поблагодарила его государыня. - Но у меня сейчас другие планы! Выпьем с тобой чуть позже!»

«Желаю вам всяческого счастья!» - сказал мужик с малярной кистью и скрылся в недра Столярного переулка, унося с собой матушкин гривенник.

«Я замерзаю, любовь моя, я увядаю на этом адском морозе. Я вся мокрая, словно осетр, словно рыба, словно дельфин… Я задыхаюсь… Прощай, мой любимый капитан… Прощай, Капитан Купидон! Вспоминай свою государыню!»

Саксонская роза увядает возле Екатерининской канавы! Только этого еще не хватало… Где угодно, но только не здесь! Надо было пойти с мужиком в ближайший кабак… Но что же делать?

«Обними меня, любовь моя! - предложил я государыне. - Обними меня крепче! Мой янтарный мундир не только светит в темноте, но и наполнен теплом моего нетленного сердца! Обними же меня, кому говорят!»

Государыня обняла меня и немного согрелась.

«Ну что, Капитан? - фельдшер Кукушкин вернул меня с небес на землю. - Все закончено. Ты пойдешь в Семенцы?»

Нет, дорогой мой фельдшер Кукушкин. Я не пойду сейчас в Семенцы. Не пойду, и не упрашивай. У меня есть дела поважнее! Я должен оберегать саксонскую розу, чтобы она не завяла.

«Что ж, оберегай свою саксонскую розу, если находишь это нужным, - промолвил фельдшер Кукушкин. - Не смею тебе мешать и препятствовать».

Государыня поцеловала фельдшера в лоб. «Спасибо тебе, голубчик Кукушкин, спасибо тебе за все!»

«Это лучшая награда за всю мою жизнь!» - признался благодарный Кукушкин. Фельдшер один пошел в Семенцы и вскоре растаял во тьме.

«Теперь я понимаю, в честь кого был назван Кокушкин мост!» - сказала государыня и лукаво улыбнулась.

Что мы будем делать теперь, любовь моя, куда мы пойдем?

«Для начала давай заглянем на Сенную площадь и купим два фунта леденцов! - предложила государыня. - Если ты хочешь, любовь моя, чтобы я не засохла, не замерзла, не растаяла и не завяла, купи мне, друг мой, два фунта леденцов – красных и зеленых. Обожаю леденцы!»

Мы вышли на бескрайнюю Сенную площадь и увидали уличных торговок, которые продавали красные и зеленые леденцы. «Сколько стоят два фунта леденцов?» - спросил я безобразную старуху в дырявом тулупе, внутри которого бегали и пищали мыши.

«Два фунта красных и зеленых леденцов стоят гривенник!» - ответила старуха.

Гривенник! Гривенник! А я презентовал гривенник тому самому мужику с малярной кистью! Где теперь его искать? Где достать пропавший гривенник?

«У меня нет гривенника, любовь моя! – огорчил я государыню. – Мой гривенник теперь у маляра, если это вообще был маляр. И я не куплю тебе леденцов».  

«А ты посмотри внимательно, любовь моя, - посоветовала государыня, - проверь все свои карманы! Может, чего-нибудь и найдешь». И государыня загадочно улыбнулась.

Я сунул руку в карман и нашел гривенник. Он был на своем обычном месте. О чудо! У моей матушки был неразменный гривенник! Спасибо тебе, любезная Марфа Сергеевна!

Мы с государыней купили два фунта зеленых и красных леденцов. «Они словно драгоценные камушки! - сказала государыня. – Красота! А давай купим еще и синие?»

Ну, почему бы не прикупить синих леденцов. Они сейчас такие редкие.

«Сколько стоят синие леденечики, добрая старушка?» - промурлыкала государыня.

«Синие леденцы стоят гривенник!» - прошамкала добрая старушка, все так же кутаясь и прячась в ветхий тулуп, населенный мышами.

Я сунул руку в карман и снова обнаружил там гривенник. И купил на него один фунт синих леденцов.

«Ешь, любовь моя, ешь леденцы, грейся, и не вздумай увядать!» - велел я государыне.

«Ешь и ты, любовь моя! - сказала мне государыня. - Куда мы сейчас пойдем?»

«Куда глаза глядят!» - ответил я.

Мы будем шагать с тобой, пока не кончатся леденцы. А они, как мне кажется, не кончатся никогда.

И мы взялись за руки и, похрустывая красными, зелеными и синими леденцами, пошли вперед, навстречу своему счастью.