I

— А мой-то, бывало, как зачнёт шептать, — Авдотья лежала на сене, и сено лежало на ней, и нельзя было понять, где кончается человек. Голос её тёк, но тек не из горла, а откуда-то из-за печки. Усы у мужа были мокрые, это она сказала, или не она, а стена. Шепчет, шепчет, будто масло льёт. Утром проснусь — он уже у печки, кряхтит, а я и не помню, что он там нашептал. Только низом живота помню.

 Авдотья потёрла низ живота, и живот ответил ей — набух, как тесто в квашне. Пальцы её замерли на пупке, как паук на середине паутины, а паук тот был не паук, а родимое пятно, которое переползло с ладони на ладонь.

— Это у тебя от глупости память короткая, — отозвалась Агафья. Голос Агафьи был как удар полена о полено. — А мой Митрофан молчит. Зато как схватит, так и трясёт, словно я куль с мукой. Я ему говорю: ты хоть слово скажи, а он молчит и трясёт. Зато потом спит — не добудишься. Один раз я ему уголька горячего на пяточку положила — даже не дёрнулся.

 Девки захихикали, и хихиканье стало падать на пол, как горох. В углу сарая мышь завозилась, и Авдотья швырнула в неё лаптем. Лапоть пролетел сквозь стену, и там, снаружи, кто-то сказал: "Ай". Но никто не выглянул.

 Верочка Соблазкина лежала на локте, и локоть её был отдельно от неё. Она слушала и улыбалась. Улыбка была спокойная, как вода в кадке, но глаза горели — два уголька, раздуваемых ветром, который дул изнутри, из того места, где должна быть душа. Ей хотелось сказать такое, чтобы все замолчали и стали завидовать. Ванька Близкин был хоть и крестьянский сын, а парень видный — плечистый, руки с мозолями, но лицом чистый, глаза голубые и робкие. Робость в мужчине Верочка считала самым удобным качеством. Удобным — как ручку к дверце. А дверца вела в никуда.

— А мой Ванька, — сказала она, — меня боится. Я ему раз пригрозила: не будешь слушаться, уйду к солдату. Он побледнел весь, губы трясутся. А я смеюсь. Он и говорит: ты чего смеёшься, я серьёзно тебя люблю. А я ему: докажи. Он и не знает, как доказывать. Ну я его и выучила.

— Чему ж выучила? — спросила Авдотья. Она приподнялась, и сено за ней приподнялось тоже, и стало видно, что у сена нет низа. Глаза её блестели, как у крысы, учуявшей сало, но сала не было, была только пустота, облизанная кончиком языка.

— А тому, что мужчина должен быть покладистый. Я ему велела: встань на колени. Встал. Я ему: руки за спину. Сложил. Я ему: спину не горбить. Выпрямился. Я ему тогда розгу взяла — тонкую, ивовую — и давай хлестать. А он терпит. Только вздыхает.

 Верочка говорила, и кончики пальцев у неё начали зудеть, и она поняла, что это зудят не пальцы, а те, кто в них живёт — маленькие, голые, с закрытыми глазами. Она водила пальцем по сену, чертила невидимые полосы, и полосы становились видимыми, но только для тех, кто лежал вверх ногами.

— Ой, — сказала Агафья, — да он же тебя потом удавит.

— Не удавит. Он потом сам просил. Говорит: а ты ещё, Вера, сильнее можешь? Я ему: могу, только ты не кричи, услышат. А он и не кричал. Только потом, когда я кончила, он лежал на полу и плакал. А я сидела на лавке и смотрела. Он и говорит сквозь слёзы: ты теперь меня совсем любишь? Я говорю: люблю, коли слушаешься. Он обрадовался.

 Девки переглянулись. Авдотья медленно, с расстановкой сказала:

— Дурак он у тебя, Вера.

— Зато мой.

— Ну и что, что твой. Дурак дураком и останется. А Митрофан хоть и молчит, зато хозяин. Он мне прошлым годом кусок кумачу принёс. А твой что принёс?

— Он мне себя принёс, — сказала Вера. — Этого мало?

— Себя всякая дура принесёт.

 Верочка нахмурилась, но спорить не стала. Она знала: Ванька по осени в город пойдёт, оброк помещику везти, а вернётся — может, и кумачу привезёт, может, и платок. А если не привезёт — она его опять розгой выучит. Она уже и розгу присмотрела — лещинную, гибкую, с листочками. Листочки сначала стегать мягко, а потом они облетят, и останется один прут. Один прут, и ничего больше.

 Она зевнула, перевернулась на спину. В щель между брёвнами заглядывал месяц. Месяц был жёлтый, тусклый, похожий на обгрызенную краюху, и свет его ложился на лицо Верочки неровным пятном, будто кто-то размазал по щекам жидкое тесто. А может, это и было тесто, потому что когда она потрогала щёку, палец прилип.

 Авдотья и Агафья ещё долго шушукались, но Вера уже не слушала. Она думала о том, как Ванька встаёт на колени и складывает руки за спиной. И как она стегает его по голой спине, а он вздыхает, но не кричит. И как потом он лежит на полу и плачет. И как ей от этого делается тепло и спокойно, будто она уже замужем и всё в доме её слушается.

 Она заснула, и во сне ей приснилось, что она стегает не Ваньку, а кого-то другого, большого и мягкого, кто лежит на полу и не плачет, а только вздыхает, и вздохи эти похожи на скрип половиц. Потом этот кто-то поворачивается к ней, и она видит своё собственное лицо, только глаза закрыты, а рот приоткрыт, и оттуда выползает муравей. Муравей чёрный, блестящий, он ползёт по подбородку, по шее, спускается к ключице, и Верочка чувствует, как шевелятся его лапки, но не может смахнуть, потому что руки её — не её, они лежат вдоль тела и не шевелятся. А потом муравей превращается в другого муравья, а другой — в нитку, и нитка втягивается обратно в рот, и тогда она просыпается.

 Она проснулась в холодном поту. Сарай был тёмен, только в щель по-прежнему глядел месяц. Авдотья и Агафья спали, свернувшись калачиками, и дышали ровно. Верочка пощупала шею — муравья не было. Но ощущение ползущих лапок осталось, и она долго водила пальцами по коже, пока кожа не сказала: "Хватит". Она тогда сосчитала свои пальцы. Их было десять. Она сосчитала ещё раз. Стало девять. На десятом месте была пустота, и в этой пустоте что-то дышало.

II

 На другой день к вечеру мать её, старуха Зизи, встретила Верочку на крыльце. Крыльцо было не то крыльцо, а лестница, уходящая вниз, хотя она вела вверх. Голос у Зизи был сухой, как прошлогодняя трава, которой шуршат под ногами, когда идёшь по меже. Но сегодня в этом шуршании слышалось что-то ещё — что-то острое, колючее, как репей, вцепившийся в подол. Или это подол вцепился в репей.

— Ваньку-то твоего убили.

 Верочка стояла с ведром в руке. Ведро было тяжёлое, вода плескалась на ноги, холодная, тёмная — как ночью в колодце. Но в ведре была не вода, а что-то другое, что могло быть водой, если на него долго смотреть. Она поставила ведро на ступеньку, медленно, потому что руки вдруг стали чужими, не своими. Вода успокоилась, и в ней отразилось небо — серое, низкое, без единой звезды. А потом в воде отразилась не она, а Ванька, и он сказал: "Неси".

— Кто?

— Разбойники, кто ж ещё. Дорогой из города. Говорят, всего исполосовали, а потом в овраг кинули. Наши мужики намедни наездом нашли, уж посинел весь.

 Старуха Зизи говорила, а сама смотрела на дочь пристально, будто проверяла, заплачет ли. Верочка не заплакала. Она смотрела на ведро, на воду, на свои мокрые лапти, и чувствовала странную лёгкость в груди, будто оттуда вынули что-то тяжёлое, что она и не знала там носить. Что-то, что лежало там, не дышало, но давило. И вот его вынули — и стало пусто. Пусто и легко.

— Ну и ладно, — сказала она.

— Что — ладно? — переспросила мать. Её глаза в сумерках казались двумя глубокими ямками, на дне которых что-то копошилось. А может, это были не глаза, а две дырки в лице, через которые видно было затылок.

— Ладно, — повторила Вера. — Не я убила.

 Она подхватила ведро, вошла в избу. Там было темно, пахло кислым тестом и старой кожей. Пахло тем, что не выветривается годами — запахом, который въелся в стены, в половицы, в половики, и стал частью дома, как другая, невидимая мебель. Она перелила воду в кадку, села на лавку. Руки у неё не дрожали. Она подумала: надо бы поплакать для виду, но никто не смотрит. Мать вошла следом, села напротив, спросила:

— Жалко?

— А чего его жалеть, — сказала Вера. — Он мне не муж.

— Ну не муж, а так.

— А так ничего. Я его и не звала умирать.

 Мать помолчала, потом сказала негромко, будто сама себе:

— Я твоего отца, помнишь, тоже не звала. А он взял и умер.

— Ты его не убивала, — сказала Вера.

— Не убивала, — согласилась старуха Зизи и погладила свои сухие, в синих жилах руки. — Не убивала. Так вышло.

 Она посмотрела в окно, за которым темнел лес, и добавила:

— Главное теперь — не сидеть без дела. Замуж тебе надо.

 Вера хотела сказать, что не хочет, но слова не вышли. Она вдруг поняла, что действительно не хочет. Не то чтобы ей нравилось, как Ванька стоял на коленях, — нравилось. Но она не хотела ни Ваньки, ни другого. Она хотела сидеть на лавке, смотреть на свои руки и чувствовать эту пустоту, которая только что образовалась у неё внутри, — лёгкую и снисходительную. 

— Погоди, — сказала она матери. — Погоди с замужеством.

 Старуха Зизи ничего не ответила. Она сидела и думала о своём. О том, как много лет назад, ещё беременная Верой, вышла в лес по ягоды, а муж её, пьяный, полез за ней, и она толкнула его, и он упал на корягу и захрипел. Она тогда не хотела его убивать, она хотела просто, чтобы он отстал. А он не отставал, вот и пришлось. Она потом долго сидела над ним, смотрела, как кровь течёт по мху, и думала: теперь я одна. И обрадовалась. А потом оказалось, что не одна — Вера внутри неё уже шевелилась. И радость прошла, и осталась одна тяжесть. А тяжесть эта была похожа на корягу.

— Погоди, — повторила Вера. — Никуда не денется.

 Но всё уже начало дёргаться и двигаться, как вода в реке перед ледоходом. Вода сначала стоит, чёрная, тяжёлая, а потом снизу начинает ходить, пучиться, и лёд трещит по всей длине, и треск этот слышно за версту. Так и тут: всё уже трещало, только Вера не слышала. А если и слышала, то принимала треск за свой собственный хребет.

 Ночью она опять видела сон. На этот раз она стояла над оврагом, а внизу лежал Ванька. Он был синий, весь в грязи, и глаза его были открыты. Он смотрел на неё, и из его рта выползали черви — белые, жирные, они копошились на губах, спускались по подбородку, и она знала, что должна их смахнуть, но рука не поднималась. Вместо этого она слышала свой голос, чужой и далёкий: "Терпи. Ты же хотел. Ты же сам пришёл". И тогда Ванька засмеялся. Смех его был мокрый, булькающий, и черви зашевелились быстрее. Потом черви выползли все, и изо рта пошёл пар, и пар сложился в слово, но слово было не русское и не человеческое, и она проснулась с криком, но крик вышел беззвучным, как у рыбы, выброшенной на берег. А рыба была не рыба, а её собственная ладонь, которая лежала на подушке и дышала жабрами.

III

 Барен, здешний помещик, был мужик упитанный, лицом круглый и гладкий, как сыр, который долго лежал в погребе и покрылся жёлтой, маслянистой коркой. Ходил он в сюртуке, который вечно трещал под мышками, и покрикивал на дворню голосом грозным, но каким-то неуверенным, будто сам не верил, что его испугаются. А его боялись, потому что он был хозяин и мог сослать в завод или выпороть, а мог и простить, но прощал редко, не по злобе, а по рассеянности — забудет, что наказать велел, и наказание само собой отменялось. Как камень, брошенный в воду, — идёт ко дну, а всплывает уже не тем. А иногда камень всплывал и становился лицом.

 К сорока годам он остался вдовцом, детей не было, и он, по совету управляющего, решил жениться вторично. Соседские дворянки были либо стары, либо горды, либо с приданым таким, что он, скупой по натуре, морщился при одном упоминании расхода. Управляющий тогда и намекнул: есть в его же деревне девка, дочка той самой Зизи, что живёт на отшибе, — молодая, здоровая, и за ней ничего не надо, кроме как взять.

— Крестьянку? — брезгливо поджал губы Барен. Губы у него были тонкие, влажные, и когда он их поджимал, они становились похожи на шрам. А шрам был не шрам, а воспоминание о том, как его в детстве укусила лошадь, но лошади той давно не было, а шрам остался и жил своей жизнью.

— А вы её в дом возьмите, оденьте, научите. Она баба справная, ребят нарожает. И хлопот с ней меньше, чем с дворянкой: та бы капризничала, а эта за спасибо рада.

 Барен подумал, похмыкал и согласился. Согласился, как соглашаются на покупку не глядя — по весу и по цене. Но вес был не тот, и цена тоже.

 Старуха Зизи узнала об этом раньше, чем кто-либо. Она сама пришла в усадьбу, когда Барен сидел на крыльце и грыз сушёную рыбу. Рыба была жёсткая, чешуя блестела, как жесть, и от неё пахло тухлым жиром и солью. Зизи постояла в тени, наблюдая, как барин отплёвывается от костей, и только когда он вытер рот рукавом, шагнула в свет.

— Барин, — сказала она, поклонившись, — слышала я, вы супругу себе ищете.

— Ищу, — сказал Барен, выплёвывая кость. Кость упала на ступеньку и покатилась, сухая, белая, похожая на мелкую птичью косточку. А потом кость встала и пошла. Барен этого не заметил. — Тебе-то что?

— А у меня дочь, — Зизи подошла ближе, голос её стал мягким и вкрадчивым, как масло, которое размазывают по хлебу. — Верочка. Красивая, работящая, смирная. Вы её посмотрите.

 Барен посмотрел. Вера стояла за забором, ждала, пока мать договорится. Она была в чистой рубахе, волосы расчёсаны, лицо спокойное и равнодушное — как у тех, кто знает, что их всё равно продадут, и нечего дёргаться. Но дёргалась забора. Барену показалось, что в ней нет ничего особенного, но он подумал: смирная — это хорошо. От смирной хотя бы не убежит. А если убежит, то вернётся сама.

— Пусть придёт завтра в дом, — сказал он. — Поглядим.

 Верочка пришла. Барен велел ей разуться и пройти по горнице босиком, чтобы увидеть, нет ли кривизны в ногах. Вера прошла. Пол был холодный, половицы скрипели — каждая по-своему, будто жаловались. А потом одна половица замолчала навсегда, и на её месте образовалась дыра, из которой пахло погребом. Потом он велел ей поднять руки и повернуться. Она повернулась. Он спросил:

— Здорова ли?

— Здорова.

— Девка ли?

— Девка, — сказала мать из-за спины. Из-за спины матери кто-то ещё сказал: "Девка", но этого никто не услышал.

 Барен посмотрел на Верочкины скулы, на её чуть припухлые губы и на глаза, которые смотрели на него без страха и без любопытства, как смотрят на камень, который надо обойти. Или на дерево, которое не жалко срубить. Но дерево было жалко, потому что оно уже было срублено и лежало в овраге.

— Ладно, — сказал он. — Венчаться через неделю.

 Верочка поклонилась. Когда они с матерью вышли за ворота, старуха Зизи засмеялась — первый раз за много лет. Смех у неё был скрипучий, как несмазанная дверь, и оборвался внезапно, словно дверь захлопнули. А когда дверь захлопнулась, за ней оказалась не изба, а поле, и поле было пустое, и на поле стоял человек без лица.

— Видала, дочка? Сама к нам пришла судьба.

— Судьба не судьба, — сказала Вера, — а только мне всё равно.

 Ей и правда было всё равно. Она не чувствовала ни радости, ни отвращения. Ей казалось, что она делает что-то нужное, как когда-то нужным было стегать Ваньку по спине, а потом сидеть и смотреть, как он плачет. Только теперь вместо Ваньки был этот упитанный, скучный человек, от которого пахло рыбой и застарелым потом. И розги не будет.

 Венчались в сельской церкви, тесной и тёмной. Пахло ладаном и сыростью. Барен надел новую рубаху, которая трещала по швам, стоял, тяжело дышал, крестился неловко — пальцы у него были толстые, неповоротливые, они не складывались как надо. Верочка стояла рядом, смотрела на образа и думала: вот и всё. А когда поп велел им поцеловаться, Барен прикоснулся к её губам своими мягкими, влажными губами, и она подумала: не то. Совсем не то. Губы у него были как мокрая тряпка, и пахли рыбой, и этот запах въелся в неё, казалось, навсегда. Но она уже была барыней. А барыня — это не человек, это должность, которую можно занять.

IV

 В доме Барена жила ещё одна душа — малышка Тить. Никто не знал, чья она, откуда взялась. Говорили, что подкинули в усадьбу ещё при покойной барыне, та пожалела, оставила. После её смерти Тить так и осталась при доме — бегала по двору, путалась под ногами, спала где придётся. Лицо у неё было кукольное, круглое, но глаза — взрослые, внимательные, и она почти никогда не плакала, а если плакала, то беззвучно, одними слезами. Слёзы текли по щекам, а лицо оставалось спокойным, как у тех, кто привык, что плакать не на кого. А когда не на кого, то слёзы текут внутрь, и внутри делается солёно.

 Верочка на неё не обращала внимания. Тить была для неё как табуретка или ухват — вещь, которая есть, но не требует заботы. А Тить к новой барыне присматривалась, но близко не подходила. Подходила сбоку, сзади, из-за угла, но никогда спереди. Иногда Верочка ловила на себе её взгляд — тяжёлый, липкий, как патока, — но отворачивалась первой. Ей казалось, что если она посмотрит в ответ, то увидит там что-то, что лучше не видеть. Например, своё собственное детство, которое она потеряла в овраге.

 А вот к Барену Тить подходила. Она умела подкрасться незаметно, сесть у его ног и смотреть, как он ест или читает бумаги. Он иногда давал ей кусок сахару или гладил по голове своей потной, тяжёлой ладонью. В такие минуты Тить замирала и молчала, и если бы кто-то посмотрел на них со стороны, подумал бы, что это не девочка сидит у ног барина, а маленькая собачка. Собачка, которая ждёт, когда ей бросят кость. Но кость была уже брошена, и она лежала в овраге.

 Верочка видела это краем глаза, но не ревновала. Ей казалось правильным, что у мужа есть какое-то утешение, кроме неё. Ей самой хотелось, чтобы он поменьше трогал её по ночам. А он трогал. Делал всё быстро, тяжело дышал, потом поворачивался на бок и засыпал. Вера лежала рядом, смотрела в потолок и ждала утра. В потолке была трещина, она шла от угла к лампе, и Вера следила за ней глазами, чтобы не думать о том, что сейчас было. Иногда ей казалось, что трещина становится шире, и оттуда, из темноты, кто-то смотрит. А однажды трещина открылась, и оттуда выпала сухая ветка. Ветка была похожа на розгу, но без листьев.

 Иногда по ночам она слышала, как в соседней комнате скрипит пол. Она знала — это Тить идёт. И знала, что Тить не к ней идёт, а к барину, и потом долго сидит на полу у его кровати, и слушает, как он дышит. Или, может, делает что-то ещё. Вера не хотела знать. Но однажды, проснувшись от странного звука — мокрого, чавкающего, — она замерла и прислушалась. Звук доносился из спальни Барена. Он был ритмичный, тихий, и сопровождался тяжёлым дыханием. Вера закрыла уши подушкой и лежала так, пока не заснула. А когда заснула, ей приснилось, что она сама издаёт этот звук, но у неё нет рта, и звук выходит из пупка.

 На второй месяц замужества она пригласила в усадьбу Авдотью и Агафью. Они пришли, робко оглядывая горницы, крестились на углы, садились на самый край стульев. Верочка разливала чай из самовара, рассказывала, как у них всё устроено, и вдруг, понизив голос, сказала:

— А хотите, я вас с барином сведу?

 Авдотья поперхнулась. Чай попал не в то горло, она закашлялась, лицо её покраснело, и она долго вытирала подолом мокрый подбородок. А потом подбородок сказал: "Спасибо".

— То есть как это — сведу?

— А так. Он мужик не прыткий, но справный. Я ему скажу, что вы мне подруги, хотите его уважить. Он обрадуется.

 Агафья молчала, крутила в руках платок. Платок был клетчатый, с вылинявшими красками, она крутила его так, что пальцы побелели, и казалось, вот-вот платок порвётся. Но платок не рвался, он только менял цвет, становился всё белее, и наконец стал белым, как погребальная простыня.

 Авдотья спросила:

— А тебе-то что за корысть?

— Корысть, — Верочка улыбнулась, и улыбка у неё была спокойная, ровная, как вода в кадке, — что мне самой меньше возни будет. А вы барину угодите — он вас и одарит, и при случае подсобит.

 Подруги переглянулись. В Авдотьиных глазах загорелся знакомый, жадный огонёк. Агафья же смотрела на Верочку с недоумением, почти с испугом.

— Ты что, — спросила она тихо, — совсем его не любишь?

— А за что его любить? — сказала Вера. — Он человек хороший, я не жалуюсь. Но зачем мне одной его кормить, когда можно втроём? И веселее, и сытнее.

 Она сказала это, и вдруг ей показалось, что в комнате стало темнее. Или это только тень от самовара качнулась. А может, это Тить стояла в дверях и смотрела — Верочка обернулась, но за спиной никого не было. Только дверь чуть-чуть приоткрыта, и сквозь щель тянет холодом. И в этом холоде кто-то стоит и пересчитывает пальцы.

 Они договорились, что придут завтра, к вечеру.

V

 Ночью Верочка проснулась от того, что ей показалось: кто-то стоит над ней. Она открыла глаза — никого. Только лунный свет лежал на полу белыми половицами. Но половицы были не белые, а чёрные, просто луна сказала, что они белые. Барен спал рядом, посапывал. Сопение было тяжёлое, с присвистом, как будто в груди у него что-то булькало, переливалось, и Вера вдруг представила, что там, внутри, вместо лёгких — гнилое болото, в котором ворочаются сонные рыбы. Одна рыба высунулась и сказала: "Не спи".

 Вера повернулась на другой бок и вдруг увидела в углу тень. Тень стояла неподвижно, но она знала, что это не Тить.

 Тить была меньше.

 Тень была большая, плечистая, и стояла она не как живая — слишком прямо, слишком неподвижно. И от неё пахло — сырой землёй и чем-то сладковатым, тем сладковатым запахом, который бывает у тех, кто пролежал в овраге три дня. А может, и не три, а тридцать три, и тогда запах становится не запахом, а временем.

 Она села, протёрла глаза.

 Тень осталась. И тогда она поняла: это Ванька. Она его узнала по плечам, по тому, как он стоит — чуть сгорбившись, руки опущены, голова чуть набок. Как тогда, когда он стоял на коленях, а она стегала его по спине. Только теперь он не стоял на коленях. Он стоял прямо, и от этого было страшнее. Потому что прямота — это смерть.

 Она хотела закричать, но горло перехватило. Ванька стоял и смотрел на неё. Лица его не было видно — только темнота вместо лица. Темнота, которая смотрела. И вдруг из этой темноты, оттуда, где должны были быть губы, вырвался звук — тихий, мокрый, похожий на всхлип.

— Ты чего, — прошептала Вера. — Ты же умер.

 Ванька не ответил. Он сделал шаг — беззвучный, скользящий, как по маслу. Вера попятилась, упёрлась спиной в стену. Стена была холодная, шершавая, она впилась в лопатки, и Вера почувствовала, как её позвонки вдавливаются в дерево, как трещина на потолке начинает расти. А потом трещина не выдержала, и потолок раскрылся, и оттуда полился не свет, а густая, чёрная тишина.

 Барен не проснулся, только зачмокал губами и перевернулся на другой бок. Заскрипели пружины. И в этом скрипе Вере послышался смех — далёкий, глухой, будто кто-то смеялся в колодце. А в колодце сидела Тить и пересчитывала камни.

— Уйди, — сказала Вера. — Не надо. Я не виновата.

 Тень качнулась. И вдруг Верочка почувствовала, что у неё немеют ноги, а потом — что она падает. Она упала на пол, но боли не было. Пол был холодный, и она лежала, смотрела в потолок, а Ванька стоял над ней, и из темноты, где должно было быть его лицо, капала вода. Капала холодная, тяжёлая, она падала Верочке на щёки, на губы, и она не могла её смахнуть, потому что руки не слушались. Кап-кап-кап. Капли были как слёзы, но холодные. Или это не вода, а что-то другое, что бывает у тех, кто лежит в овраге и синеет. А синева — это не цвет, это способ дышать.

 А потом Ванька наклонился. Она почувствовала запах сырой земли, и ещё — запах розги. Той самой, лещинной, с листочками. Она хотела закричать, но вместо крика из её рта вырвался только тихий, долгий вздох — такой же, каким вздыхал Ванька, когда она его стегала.

 А потом всё исчезло. Вера лежала на полу, тряслась, а рядом, на кровати, спал Барен и не слышал ничего. Только на полу, рядом с её лицом, она увидела мокрое пятно. Пятно было тёмное, и пахло оно не водой. Пахло кровью и землёй. А ещё — губами. Вера лизнула пятно, и оно оказалось сладким, как сахар, который даёт барин Тить.

 Утром она встала, надела платье, вышла к чаю. Руки у неё дрожали, она пролила молоко на скатерть и не заметила. Молоко растеклось белым пятном, впиталось в скатерть, оставило мокрый след, похожий на карту неведомой земли. Вера смотрела на это пятно и не могла оторваться. Ей казалось, что если она будет смотреть достаточно долго, то увидит на карте ту самую дорогу, по которой ехал Ванька, и овраг, где его нашли, и даже его самого — синего, с открытыми глазами. А потом пятно стало двигаться, и на карте появилась дорога, которая вела не в город, а в спальню.

 Старуха Зизи пришла, посмотрела на неё, спросила:

— Не спала?

— Спала, — сказала Вера. — Всё хорошо.

 Но это было не хорошо. Что-то вошло в неё той ночью и осталось. Оно стояло за плечом, дышало в затылок, и когда она поворачивалась, его не было, но она знала — оно здесь. Оно дышало, и дыхание было холодным, и пахло сырой землёй. А иногда оно пахло розгой, и тогда Вера считала свои пальцы, чтобы убедиться, что их всё ещё десять. Но однажды их стало одиннадцать, и одиннадцатый палец был холодный и не гнулся.

VI

 Вечером пришли Авдотья с Агафьей. Барен, предупреждённый Верой, сидел в гостиной и косился на них маслеными глазами. Глаза у него были влажные, как у быка перед случкой, и он то и дело облизывал губы, отчего они становились ещё более влажными и розовыми. Подружки хихикали, поправляли платки, Тить крутилась где-то в сенях — Вера слышала её лёгкие шаги, босые, скользящие. А потом шаги стали тяжёлыми, и Вера поняла, что это уже не Тить, а кто-то другой, кто ходит по дому, когда все заняты.

 Вера вдруг встала и вышла.

 Она прошла в спальню, заперла дверь и села на пол, спиной к кровати. В доме было тихо. Потом она услышала, как в гостиной засмеялась Авдотья — звонко, победоносно, и Барен засмеялся следом, тяжело и виновато. Смех его был как кашель, как попытка вытолкнуть что-то, что застряло в горле. Вера закрыла уши руками, но смех всё равно проходил сквозь пальцы. Сквозь пальцы проходило и то, что было до смеха: как они там сейчас, что делают, кто первый дотронется, кто засмеётся, а кто заплачет. А потом она услышала, как кто-то заплакал, и плач был похож на тот, каким плакал Ванька, лёжа на полу.

 Она сидела долго. Ей казалось, что она сидит в той самой избе, где когда-то стегала Ваньку, а он лежал на полу и плакал. Только теперь она сама была на полу, и никто не стоял над ней с розгой. И никто не плакал. Только в груди у неё что-то сжималось и разжималось, сжималось и разжималось, как сердце, только медленнее, тяжелее. И вдруг она поняла, что это — та самая пустота, которая образовалась после смерти Ваньки. Только теперь она не была пустой. Теперь она была полной. Полной чем-то тяжёлым, липким, что давило изнутри и не давало дышать. А когда она попыталась выдохнуть, из неё вылетела муха. Муха была чёрная, блестящая, она покружила по комнате и села на потолок, прямо на трещину.

 И вдруг она услышала шаги. Не в гостиной — здесь, в спальне. Шаги были лёгкие, босые. Она подняла голову. В дверях стояла Тить.

 Девочка смотрела на неё своими взрослыми, пустыми глазами. В руках у Тить была розга — тонкая, лещинная, с листочками. Та самая, которую Вера присмотрела когда-то для Ваньки. Листочки на ней были ещё зелёные, свежие, и на некоторых блестели капли — то ли росы, то ли чего-то другого. А может, это были слёзы.

— Ты что? — спросила Вера. Голос у неё был чужой, хриплый, будто она долго кричала, хотя не издала ни звука.

 Тить не ответила. Она подошла ближе. Шаг, другой. Вера хотела встать, но ноги не слушались — как тогда ночью, когда над ней стоял Ванька. Тить подошла вплотную, посмотрела на неё сверху вниз. Розга в её руке слегка покачивалась, и листочки шелестели, как бумага. А потом бумага заговорила.

— Встань на колени, — сказала Тить. Голос у неё был тихий, ровный, без выражения. Как у тех, кто повторяет заученное. Или у тех, кто никогда не учился, а знал всегда.

 Вера не шевельнулась.

— Встань, — Тить говорила. Тить. — Руки за спину. Спину не горбить.

 И Вера почувствовала, как тело её начинает подчиняться. Не она, не её воля — а что-то другое, глубокое и древнее, что жило в ней ещё до того, как она научилась говорить. Оно поднималось из пустоты в груди и заполняло руки, ноги, спину. Она встала на колени. Сложила руки за спиной. Выпрямилась.

 Тить подняла розгу.

 Ах, эта Тить. 

 Первый удар пришёлся по плечам. Вера вздрогнула, но не вскрикнула. Второй — по спине. Третий — ниже. Розга свистела в воздухе, листочки шуршали, и Вера вдруг услышала, как в такт этим ударам в гостиной кто-то застонал — то ли Авдотья, то ли Агафья, то ли сам Барен. Стон был долгий, мокрый, и он сливался со свистом розги в одну тягучую, сладкую мелодию. А потом стон перешёл в смех, и смех перешёл в плач, и всё смешалось, и стало непонятно, кто бьёт, а кого бьют.

— Терпи, — сказала Тить. — Ты же хотела. Ты же сама учила.

 Вера терпела. Она смотрела на половицы, на трещину между ними, и считала удары. Пять, шесть, семь. Спина горела, но боль была не острой, а какой-то тёплой, растекающейся. И в этой теплоте было что-то знакомое, почти забытое — то самое тепло, которое она чувствовала, когда сидела на лавке и смотрела, как Ванька плачет. Только теперь она была на его месте. А Ванька стоял в углу и смотрел. Или не Ванька, а кто-то без лица.

 На десятом ударе Тить остановилась. Розга повисла в её руке, и Вера увидела, что листочки на ней облетели — все до одного. Они лежали на полу, зелёные, свежие, и от них пахло весной и чем-то ещё, чем-то горьким. А потом листочки стали чернеть, и через мгновение от них осталась только горсть пепла.

— Теперь лежи, — сказала Тить. — И плачь.

 Вера легла на пол. Щекой к холодным половицам. Глаза у неё были сухие. Она пыталась заплакать, но не могла. Слёз не было, только в груди что-то сжималось и разжималось, сжималось и разжималось, и вдруг это что-то лопнуло. Лопнуло с глухим, влажным звуком, и из пустоты хлынула тьма. Тьма была тёплая, липкая, она залила грудь, поднялась к горлу, и Вера открыла рот, чтобы вдохнуть, но вместо воздуха из неё вырвался звук — тихий, долгий, похожий на тот, которым вздыхал Ванька, когда она стегала его по спине.

 Тить постояла над ней, потом бросила розгу. Розга упала с глухим стуком, и листочки на ней, которых уже не было, показалось Вере, снова зашелестели. Девочка вышла. Дверь скрипнула и закрылась. А когда дверь закрылась, на ней проступило лицо. Лицо было Верино, но с закрытыми глазами.

 Вера лежала на полу и слушала, как в гостиной всё стихает. Стихают голоса, стихает смех, стихает стон. А потом она услышала шаги. Тяжёлые, нетвёрдые шаги Барена. Они приближались к спальне. Дверь дёрнулась, но была заперта. Барен постоял, повозился с ручкой, потом зашаркал обратно. А Вера услышала, как он шепчет: «Не надо, не надо», но не поняла, к кому он обращается.

 Вера лежала и ждала. Чего — она не знала. Может быть, утра. Может быть, того, что снова придёт Тить. Может быть, того, что из трещины в потолке кто-то высунется и посмотрит на неё. А может, она ждала, что половицы разойдутся и она провалится вниз, в то место, где нет ни верха, ни низа, а только пустота, которая помнит.

 Сердце билось реще, свистяще.

VII

 Утром старуха Зизи нашла её.

 Вера лежала на спине, руки вытянуты вдоль тела, голова повёрнута неестественно, будто кто-то взял её за подбородок и резко дёрнул. Шея была сломана. На лице застыло выражение спокойное, почти удивлённое, словно она увидела что-то, чего не ожидала, но что ей, в общем, было понятно. Глаза её были открыты, и в них отражался потолок с трещиной. Трещина теперь была шире, и оттуда, из темноты, свисала тонкая нитка — белая, скрученная, похожая на червя. А может, это был тот самый муравей, который вылез изо рта во сне, и теперь он возвращался.

 Зизи постояла над ней, потом опустилась на колени и потрогала дочь за щёку. Щека была тёплая, но уже с той теплотой, которая бывает у недавно умершего, — без ответа. Как у печи, которая только что догорела, но уже не греет. Зизи провела рукой по лицу Веры, закрыла ей глаза, но они открылись снова. Она закрыла их опять — они снова открылись. Тогда Зизи положила на веки две копейки, и глаза закрылись и больше не открывались.

— Ну, — сказала старуха вслух. — Ну вот.

 Она поднялась, вышла в коридор. Барен, ещё в исподнем, топтался у двери, лицо его было мокрым от страха. На нём была нижняя рубаха, расстёгнутая на груди, и на груди виднелись следы ногтей — свежие, красные, и ещё следы губ — тёмные, лиловые пятна. Он пытался застегнуть пуговицы, но пальцы не слушались, и пуговицы превращались в кости, а кости — в пуговицы.

— Что там? — спросил он.

— Убита, — сказала Зизи. — Шею сломали.

 Барен перекрестился, отступил. В дверях показалась Тить. Она посмотрела на старуху, на барина, потом проскользнула в спальню и замерла у порога. На Веру она смотрела долго, не мигая. Потом повернулась и вышла. И только когда она проходила мимо Барена, тот заметил, что в руках у неё что-то блестит. Что-то тонкое, гибкое, с облетевшими листочками. Но он не спросил. Он спросил только: 

 "Ты где была?".

 А Тить ответила: "В овраге".

 Ах, Тить. 

 Никто не знал, кто убил. Допросили всех — Авдотью, Агафью, дворовых, даже Тить, но та только мотала головой и молчала. Управляющий предположил, что воры, но ничего не пропало. Старуха Зизи сказала: сама упала, может, в темноте оступилась. Барен поверил, потому что ему легче было поверить в несчастный случай, чем в то, что в его доме кого-то убили, а он не слышал.

 Но он слышал. Он слышал той ночью, как в спальне свистела розга, и скрипели половицы, и кто-то тяжело дышал. Он слышал, но не встал. Он лежал в гостиной, рядом с Авдотьей, которая спала крепко, разметавшись, и боялся пошевелиться. Боялся, что если он встанет, то увидит то, что видеть нельзя. А может, он уже видел. Может, когда он шёл из гостиной в спальню и дёргал запертую дверь, он заглянул в замочную скважину и увидел там не Веру на полу, а что-то другое. Что-то большое, плечистое, что стояло над ней и смотрело в ответ. И у этого большого были голубые глаза, полные робости.

 Веру похоронили на сельском кладбище, рядом с покойной барыней. Барен заказал панихиду, поплакал для виду и через месяц женился на Авдотье, которая оказалась проворнее Агафьи и уже к тому времени жила в усадьбе.

 Тить осталась при доме. Она по-прежнему бегала по двору, спала где придётся, а по ночам иногда пробиралась в бывшую спальню барина, где теперь спал Барен с Авдотьей, и сидела на полу, слушая их дыхание. Или нет. Она просто сидела и смотрела в темноту, и, может быть, в этой темноте стоял кто-то ещё — высокий, плечистый, с лицом, которого не видно. Или это только тень от занавески качалась. Или это сама темнота качалась, потому что темнота тоже может качаться, если её никто не видит.

 Но однажды ночью Авдотья проснулась оттого, что ей показалось: кто-то стоит над кроватью. Она открыла глаза — никого. Только луна светила в окно, и на полу, в углу, сидела Тить. Сидела на корточках, обхватив колени руками, и смотрела на неё. Авдотья хотела закричать, но Тить приложила палец к губам и улыбнулась. Улыбка у неё была взрослая, спокойная, и Авдотья вдруг почувствовала, что всё её тело немеет, как тогда, много лет назад, когда она впервые легла с мужиком и не знала, что делать. А потом она поняла, что знала, но забыла, а теперь вспомнила.

 Тить встала, подошла к кровати. В руках у неё была розга. Новая, тонкая, с зелёными листочками. Листочки пахли весной, и Авдотья подумала: "Сейчас весна", хотя была осень.

— Не кричи, — сказала Тить. — Терпи.

VIII

 А до этого за год, весной, Ванька Близкин шёл берегом реки и увидел Веру. Она полоскала бельё, закатав рукава выше локтей. Вода была холодная, но она не зябла, только руки у неё покраснели, стали как варёные. Он остановился за кустами и смотрел. Ему было страшно. Он знал её характер, знал, что она может засмеяться или, хуже того, позвать, а потом сказать что-нибудь, отчего у него всё внутри перевернётся. Но он смотрел и не мог оторваться. Смотрел на её руки, на шею, на то, как рубаха облегает спину, и думал: сейчас, сейчас она повернётся. А когда она повернётся, он увидит не лицо, а что-то другое, что будет лицом, только если на него долго смотреть.

 Потом Вера подняла голову и, будто почувствовала, крикнула:

— Кто там? Выходи!

 Он вышел. Она посмотрела на него, на его мокрые от пота кудри, на его сжатые кулаки, на его глаза, которые смотрели на неё и боялись, и вдруг улыбнулась — не ласково, а как-то хищно, с прищуром, как кошка, которая играет с мышью, но не спешит убивать. А мышь была не мышь, а её собственная тень, которая лежала на траве и ждала.

— Ты чего подсматриваешь?

— Я не подсматриваю, — сказал он. — Я мимо шёл.

— Врёшь. Ты стоял и смотрел.

 Она бросила мокрую рубаху в корыто, вытерла руки о подол и подошла к нему. Он попятился, но она схватила его за рукав. Пальцы у неё были сильные, цепкие, как крючки. А когда она отпустила, на рукаве остались следы — пять красных точек, и они дышали.

— Нравится тебе на меня смотреть?

— Нравится, — сказал он, и голос у него сел.

— Тогда смотри. Только за это платить надо.

— Чем платить?

 Она засмеялась и вдруг сама сдёрнула с него рубаху. Он даже не успел опомниться, как она толкнула его на траву. Трава была сырая, холодная, она впилась ему в спину. А потом она нашла гибкую ветку, ольховую, и стегнула по голой спине.

— Ой! — вскрикнул он.

— Терпи, — сказала она. — Ты же хотел. Ты же сам пришёл.

 Она стегала не больно, но часто, и он дёргался, а потом перестал дёргаться и лёг лицом в траву, и заплакал. Она тогда опустила ветку, села рядом и спросила:

— Ты что?

— Ничего, — сказал он сквозь слёзы. — Я люблю тебя.

— Дурак, — сказала она. — Я тебя тоже, наверное.

 Она погладила его по голове, и он поверил. Он всегда верил. Он лежал лицом в сырую траву, чувствовал, как пахнет землёй и рекой, и верил, что это и есть любовь. А любовь была розгой, и розга была любовью, и они были одно, и ничего, кроме них, не было.

 А потом, через год, он ехал в город, и на дороге его встретили люди, которым не было дела до его любви. Они взяли его, как берут снёсшуюся курицу, — за шею, за руки, за ноги, — и всё. А она даже не узнала толком — так, сказали, и всё. Сказали, и она кивнула, и поставила ведро на ступеньку, и подумала: ну и ладно. А ведро было пустое, и в нём лежала одна только тень, и тень эта была её собственная, но без лица.

 И теперь они оба были там, где не надо было ни стегать, ни терпеть, ни платить. Там, где нет ни розги, ни воды. Там, где только тишина и темнота, и изредка, когда кто-то из живых открывает дверь в старую спальню, тишина эта становится чуть тоньше, и в ней можно расслышать два голоса. Один — мужской, хриплый, другой — женский, ровный. Они говорят о чём-то, но слов не разобрать. Только ритм. Ритм, похожий на свист розги. Свист, и потом тихий вздох. Свист, и вздох. Свист.

 И по ночам, в усадьбе, где всё продолжало жить своей тяжёлой, путаной жизнью, кто-то стоял в темноте и смотрел, как спят живые. И капала вода. Или это не вода, а что-то другое, что не успело умереть вместе с ними. Что-то, что сжималось и разжималось, сжималось и разжималось, и не могло остановиться. А когда останавливалось, начинало считать:

раз,

два,

три,

четыре,

пять,

шесть,

семь,

восемь,

девять,

десять.

 А на десятом месте была пустота, и в этой пустоте кто-то дышал.

 А иногда, когда луна заходила за тучи и в доме становилось совсем темно, Тить выходила во двор, садилась на крыльцо и смотрела на овраг. Там, за рекой, в чёрной ложбине, что-то теплилось. Что-то синее, слабое, как гнилушка. Она смотрела на это и улыбалась. А потом брала в руки розгу — ту самую, с облетевшими листочками, — и проводила ею по своей ладони. Не больно, а так, чтобы почувствовать шершавость коры. И шептала:

— Терпи. Ты же хотел. Ты же сам пришёл.

 И ей казалось, что из оврага ей отвечают. Не голосом, а чем-то другим — вздохом, или скрипом, или тем, как сжимается и разжимается что-то там, в глубине, в сырой темноте, где нет уже ни рук, ни ног, ни лица, а есть только пустота, которая помнит. Которая помнит всё.