Вечер застал Марью Искусницу на поляне. Она порядком устала за день: ведро, в начале пути показавшееся ей достаточно лёгким, оттянуло руки. Они опухли и ныли, и Марье казалось, будто они удлинились и едва не доставали колен, как у заморской обезьяны. В спину, под правую лопатку, будто вбили раскалённый гвоздь и оставили так — наблюдать.

Спутница Искусницы, щука, оказалась попутчицей так себе. Ей не нравилось всё: и ведро-то трясётся, и вода-то в нём плещет так, то укачивает, и тенька-то нет, слишком жарко, и вообще... Марья слушала её сварливое брюзжанье с возрастающим раздражением, и боролась с огромным желанием выплеснуть содержимое ведра в ближайшую лужу. Поэтому, когда она увидела просвет между деревьями, остаток тропы одолела едва не вприпрыжку.

Она поставила ведро со сварливой щучьей старухой в тенёчек под деревом, и блаженно растянулась тут же, привалившись измождённой прострелами спиной к стволу крепкой высокой берёзы. Щука тут же начала ворчать по поводу того, что тень слишком густая и ей теперь холодно.
Понятно теперь, почему никто не соглашался нести её до ручья.

Марья сидела так под деревом, закрыв глаза, слушая старческое брюзжание и молилась об одном: чтобы пошёл дождь и принёс с собой хоть немного влаги. Когда она покидала косматую старуху — в спешке и непонятках — она не позаботилась о воде, а пить из ведра, в котором жила рыбья зараза, она не решилась бы даже под страхом смерти.

Её насторожил необычный звук — посреди шелеста листвы и травы, по поляне пронёсся еле слышный звон, и почти сразу повеяло влагой. Марья открыла глаза и увидела, что прямо посреди поляны возник колодец. Старый, с полуобвалившимися каменными стенами, он показался ей едва не самым прекрасным и желанным из всех виденных.

Забыв о боли, она вскочила и в мгновение ока оказалась рядом с колодцем. Дрожащими руками уперлась в острый крошащийся бортик, заглянула внутрь, ожидая увидеть блеск холодной воды...

Колодец был пуст.

Марья, в душе которой бушевала буря эмоций — предвкушение быстро сменилось разочарованием, и всё это щедро приправилось гневом — отшатнулась от колодца и в сердцах ударила кулаком по бортику.

Из широкого рукава выкатилось щучье кольцо и упало на колодезное дно, тихо звякнув металлом по сухим обомшелым камням. По дну пробежало волнение, и начала клубиться жемчужно-серая дымка. Она стала плотнее и закрутилась посолонь, похожая на зимнюю поземку.

Марья смотрела на этот вихрь, как заворожённая.

Вот сквозь плотные клубы пробился свет. Он пробивался сквозь дымку всё настойчивей, пока не прорезал её плотным решетом, и она не истаяла.

Марья увидела в лучах света себя. И от увиденного у неё сжалось сердце. Она смотрела прямиком в один из тех дней, коротые она не хотела бы вспоминать. Вернее, она и не помнила его до этого момента — заклятие старухи всё ещё действовало — но вот увидела, и былые чувства накатили волной.

Она стояла у своего старого терема с букетом пожухлых купавок и, едва не плача, смотрела на высокого темноволосого молодца. Тот был на диво хорош собой: густые кудри, румянец, богатая борода. Его портил взгляд — в глубоких карих глазах царила скука, смешанная с презрением.
Он смотрел куда угодно — на облака, на деревья, на проходящих мимо девиц — только не на Марью.
— Как же так, Алёшенька... К другу пойдёшь медовуху пить, да в игры басурманские играть? А как же я?
— Я приду в гости... на днях.
— Но ведь день моего нарождения сегодня...
— Я обещал.
— Свет очей моих, смилуйся. Ведь папеньку я вот только вчера схоронила... Я нашей встречи сегодня ждала, чтобы хоть что-то случилось радостное в этот вечер!..
— Мы увидимся на днях.

И следом второе виденье — как Марья мечется по своей горнице, не находя себе места, и месяц тускло светит в окошко. И думалось ей в ту ночь не о дне нарождения, и не счастье семейном, а о верёвке с табуреточкой.

Вереница воспоминаний кружилась на дне старого колодца, увлекая Марью за собой:
— вот она решила, что больше ни один добрый молодец не заставит её плакать.
— вот Иван Дурак вьётся вокруг неё, показывая всякие фокусы, смеша до желудочных колик. А ей и видеть-то его особо не хочется, да смешно.
— вот их с Дураком свадьба — потому что он ей, в общем-то, безразличен, и кумушки по закоулкам шептаться не будут.

И серой пеленой начали мелькать дни её замужней жизни — бесцветные, безразличные, тусклые.

Последним показанным воспоминанием был Дурак, ссущий в пруд лебедями. Видения начали тускнеть и сыпаться, как стёклышки в мутном калейдоскопе, и девушка почувствовала, что падает.

— Очнис-сь, Марьюш-шка, штос-с-стобой?
Марья лежала тут же, у колодца. День погас, забрал с собой тёплое солнце, по земле струилась прохлада. Щука с тревогой наблюдала за ней из-под берёзы, в темноте ярко светились огненно-красные рыбьи глаза:
— Прос-снись, красавица. Почитай, пару часов лежиш-шь, не шевелишься, я-то уж испугалас-сь...
От её сварливого тона не осталось и следа.

Марья села и прислушалась: звук леса, берёзы и ели — всё на месте. В голове спокойно — ничего не болит, нет ни намёка на слабость. И старый колодец был тут — она отчётливо слышала, как на его дне звонко плещется студёная вода. Только вот рубаха надета наизнанку, да узорчатые сапоги переодеты с правой ноги левую и с левой — на правую.

Она встала и отряхнулась.
— Что-то я напилась, похоже. Больше и не хочется. И одежда эта шиворот-навыворот... Что случилось-то?
— А ничего не с-случилось. С-смотрела ты в колодец-с, да вдруг свалилась замертво, белым туманом окутанная. А как разош-шёлся туман — одёжка твоя поменялас-сь. Ты обратно её переодевать не спеши.
— Не спешить... Я, конечно, прислушаюсь к очередному совету, да только вполуха. Сейчас неудобно, а утром обратно верну. Ну, что? Дальше пойдём?
— Ты-то иди, а я тут останус-с-с-сь.
— В смысле — останешься? — не поняла Марья.
— В смыс-с-сле — ос-с-станусь. Воды тут вдоволь, и холодная — как я люблю. Тени тоже дос-статочно.
Она смотрела на колодец.

Марья удивилась, конечно, но виду не подала — мало ли какие у старой сбрендившей щуки фантазии. Она притащила ведро и перевернула его над колодцем — щука плеснула плавниками и канула на дно, будто её и не было.

Марья вздохнула — тут ей больше делать было нечего. Гадость из жизни она вспомнила, ноги просили её убраться с поляны — хоть к чёрту на кулички, лишь бы подальше.

Так она и поступила.
Когда она уже была на опушке, их колодца раздалось щучье напутствие:
— Век твою доброту помнить буду, крас-савица. Не буду я старой щукой, если забуду. И не переодевай свою одежонку, пос-слушшай с-старую бабушку.

И тишина.

Марья поймала себя на мысли, что ей, впервые за долгое время, не хочется сыпать остротами и язвить. В душе её царила странная тишина.