Едва Марья покинула поляну, её начало клонить в сон. Немудрено: прошлую ночь почти не спала, весь день ведро это щучье таскала – тут не то что спать – отдать концы в добры руки захочется.

Она, едва не на ощупь, нашла молодую ёлочку с грудой опавшей хвои у корней, и так и заснула – в одежде, вывернутой наизнанку, голодная и уставшая. Она откуда-то знала, что лютого зверя в этом лесу бояться не надо.

Всю ночь она спала, не просыпаясь, лишь под утро почувствовала на себе чей-то взгляд: высоко в ветвях над ней обосновался невиданный зверёк с прыгучими задними лапами и упругим длинным хвостом.
Он смотрел на свою гостью круглыми жёлтыми глазами, как у совы, и тихонько стрекотал. Едва он понял, что Марья его заметила, то забеспокоился, начал перебирать лапами, мякнул что-то обидное и был таков.

На голову девушке упала недозрелая шишка. Она повернулась на другой бок и снова закрыла глаза – досыпа́ть.

Марья проснулась, когда солнце окончательно взошло над лесом. От былой усталости не осталось следа. Она проверила, на месте ли игривые бабкины дары и скатерть, затем, подумав, расстелила её на траве: на ткани появились несколько подгнивших яблок и кувшин с мутной зелёной жижей.

Жижу Марья вылила, а яблоки кое-как съела – голод не тётка, пирожка не подаст. Лесная земля подарила две горсти ягод и бессчётное количество кислицы.

Тропинка, которая привела её на поляну, отыскались тут же, и Марья решила продолжить свой путь.

Ей, честно сказать, было уже побоку, куда идти: лишь бы быстрее выйти из проклятого леса и вспомнить, зачем она вообще в него попёрлась.

Деревья вокруг неё становились всё выше и толще, иногда она подолгу не видела солнца – небо было закрыто плотными зелёными кронами.
Потом она заметила странности: на вершине ближайшего муравейника лежал гаечный ключ, ветки были украшены лаптями и птичьим помётом, а пустые гнёзда были перевёрнуты.

Чем дальше она углублялась в странный лес, тем больше странностей замечала.

Внезапно она почувствовала лёгкий удар в плечо: в листве, на пару аршин выше головы, мелькнул хвост её утреннего гостя, и, спустя мгновение, раздался его торжествующий стрёкот.
— Ах, ты... стрекозёл прыгучий! А ну, иди сюда!

В ветвях прошелестело, и на голову Марье упала шишка, попав прямиком в лоб.
— Да я... ах, ты... — девушка задохнулась от возмущения.
Стрёкот удалялся, и Марья побежала за ним, собирая по дороге камушки — без ответного подарочка по кумполу этот засранец от неё не уйдёт.

Она бежала так минут пять: разглядывая прыгучего негодника среди ветвей, задрав голову. Затем нога её попала в расщелину между корней, и она неуклюже растянулась на земле, пропахав носом пару вершков по опавшим иголкам.

И так ей стало обидно, что она едва не заплакала. Вернее, сначала кривила губы и сдерживалась по привычке, а потом... Марья вдруг поняла, что она тут совсем одна: голодная, незнамо где, впереди и позади тайна, да теперь вот ещё царапины на носу.

Бравада и боевитость, которые так плотно приросли к её душе, что стали её непробиваемым щитом, вдруг испарились. Совсем ненадолго, секунды на три, но этого хватило на то, чтобы Марью начали сотрясать рыдания: сначала беззвучные, они становились всё громче, и вот Марья уже начала причитать в голос, поминая добрыми словами зверька, всю его лесную родню, косматую бабку, мужа Дурака и себя, непутёвую.

Когда рыдания унялись, Марья обнаружила, что лежит, свернувшись калачиком и размазывает по лицу грязь вперемешку со слезами. Она даже порадовалась, что рядом никого больше нет — кто увидел бы её растрёпанную, чумазую, в надетой наизнанку рубахе — испугался бы, приняв за пугало.

Зверёк не испугался. Оказывается, он сидел не высоко, едва не на соседней ветке, и наблюдал за представлением своими совиными глазами.
— Это всё из-за тебя! Видишь, что натворил? — Марья буркнула на него, и даже замахнулась, держа в руке камушек. Зверёк отбежал ненадолго, но сразу вернулся.

Марья встала, ощупала себя, оценивая ущерб, затем проверила свои нехитрые пожитки. Скатерть-самобранка, свеча и наручники были на месте, а вот красная круглая погремушка на чёрном ремешке пропала. Наверное, выпала, пока Марья бежала.

Девушка обшарила землю вокруг себя, прошла немного назад — ничего. Будто и не было её.

Не сказать, что Марье было жалко, но дело принципа — было у неё четыре бесполезных вещи, и те не смогла сохранить.

Она едва не повторила на "бис" свою сцену с рыданиями, но красная погремушка показалась ей из соседних кустов: цепкие лапы прыгучего вредного существа держали её так, чтобы Марья видела цель но не дотягивалась.
— Коз-з-зёл ты, понял?
Прыжок чуть дальше в кусты, с погремушкой на виду.
— Не твоё, отдай. Смотри, какие у меня камушки есть, на, держи. Целую горсть тебе насобирала.
Ноль внимания, ещё один прыжок в сторону.

Марья сделала вид, что не смотрит на существо, и вообще всякие погремушки на ремешках ей не интересны. Зверёк забеспокоился, подался вперёд. Марья, так же глядя перед собой, резко кинула руку и ухватила свой дар. Лупоглазая несуразица повисла на нём, вцепившись зубами, и сдавлено вереща.
— Попался, голубь ты мой шизокрылый. Я, из доброты душевной, ничего тебе не сделаю, если ты сейчас же отцепишься от моей вещи.

Зверёк, очевидно, вознамерился пасть смертью храбрых, но от сворованного подарка судьбы не отказываться.
— И хрен с тобой, виси так, пока не обвиснешь, — Марья удобней перехватила ремешок и отправилась дальше по тропе, неся с собой стрекочаще-рычащую подвеску на ремешке.