Литературный портал Литкульт

Хотя она еще не открыла глаза, но уже знала: он смотрит на неё и улыбается. Он посмотрел на часы: 7:30. Тихо поднялся, стараясь не шуметь, и пошёл на кухню. Она услышала знакомый и приятный звон посуды.  Он переставлял тарелки и чашки на подносе, но они никак не хотели помещаться - пришлось строить башенки. Он улыбнулся, поставил на тумбочку поднос, там было сразу всё, что она когда-либо упоминала. Она сладко потянулась: «Доброе утро, мой дорогой». «Доброе утро, моя идеальная принцесса, ешь скорее, пока все горячее». Пока он был в душе, она незаметно скользнула к его пиджаку, вложила в карман записку «ты самый лучший, покажи им там всем» и уже представляла, как он найдёт её на работе, скорчит довольную гримасу и пришлёт фото, соблюдая их милую традицию. Вчерашнюю бумажку она унесла на балкон, в ящик комода: выбрасывать записки он не разрешал.

Вечером она достала из шкафа корсет, медленно протянула ленты, выдохнула, почувствовала, как талия обрела чёткий изгиб, и улыбнулась своему отражению. Ей нравилось наряжаться в силуэты из его любимых старых фильмов. Взгляд упал на шкатулку, в ней лежала та самая бумажная бабочка. Она хранила ее на память об их удивительно романтическом знакомстве. Она читала в кафе, он подошёл, смущённо улыбаясь: «Сложил, пока любовался вами», — сказал он тогда. — Хотел оставить себе на память. Но решил отдать». Она тогда подумала, откуда у него с собой плотная бумага, но отогнала мысль, утонув в романтике момента. Воспоминания прервал звон посуды. Он был так увлечен сервировкой, что не заметил, как она вошла. Можно было спокойно им любоваться. Он поставил бокалы, заметил крошечную трещинку на стекле, выбросил в мусорное ведро. «Зачем ты выбрасываешь?» «Всё должно быть идеально». Он поднял на нее глаза:

— Ты само совершенство.
— А ты гениальность.
— Присаживайся, милая.
— Спасибо, любимый.
— Давай я положу тебе твой любимый салат и стейк.
— Конечно, только немного.
— Ну что ты, дай мне тебя побаловать.
— Ну ладно, разве что ещё чуть-чуть.

Вечером, снимая корсет, она погладила небольшой след на коже.

7:30. Он посмотрел на часы. Разбудил её поцелуем в плечо. «Пора, зайчик. Я испек тот круассан, о котором ты упомянула вчера». Круассан не влезал на поднос. Он держал его в руке, требуя поскорее попробовать. Она ещё не открыла глаза, но чувствовала его нетерпение. Она послушно откусила, пробормотав сквозь полудрёму: «М-м-м…» «Кстати, милый, ты вчера не прислал фото. Ты не нашёл записку?» «Прости, солнышко, начальник требует отчёт. Сегодня исправлюсь». Пока он был в душе, она решила положить две записки. Потом подумала и положила третью.

Вечером в ванной корсет не сходился привычным движением. Пришлось простоять полчаса, натягивая ленту туже на каждом выдохе. Дышать стало тяжело. «Ничего, привыкну». «Ты прекрасна, рыбка». За столом он разлил суп, капля упала на салфетку. Он тут же скомкал ткань и выбросил, достал новую. «Я могла постирать». «Всё должно быть идеально, солнышко». Она спросила, как дела. Он ответил, что прекрасно. Наступила пауза. В тишине стало слышно, как капает кран. Его взгляд упал на цветок. Один жёлтый лист. Он встал и отправил растение вслед за салфеткой. «Завтра куплю новое». Улыбнулся.

Он стал просыпаться раньше. Сначала в шесть. Потом в половине шестого. Потом в четыре утра он уже стоял на кухне и резал овощи к завтраку. Спать больше не мог. В голове крутились отчёты, замечания начальника, неотправленные фото. Но главное — ему не хватало её внимания. Он будил её всё раньше. «Просыпайся, любимая. Всё свежее». — «Милый, но ещё так рано». Он не слышал. Он ждал, пока она съест, и смотрел.

Ее записок становилось все больше, они делались все длиннее, а старые уже не помещались в комод - лежали стопками, пачками, свисали с полок. Ей так хотелось донести, как сильно она его любит. Она засовывала записки с такой силой, что рвала края. Ей хотелось, чтобы он прочитал каждое слово.

Лента врезалась в рёбра. Она больше не расстёгивала корсет на ночь. Ей хотелось быть идеальной для него всегда, а без корсета она больше не походила на героиню его любимых фильмов. Просто обматывала корсет ещё раз. Потом бёдра. Потом грудь. Ткань впивалась сильнее, кое-где выступала кровь. Сверху она наматывала бинты. Он звал её из кухни. Она не отвечала. В ванной проходили часы.

Он готовил все больше еды. Ей становилось дурно после первых ложек, но она продолжала жевать, потому что он сидел напротив и не отводил взгляда. «Как на работе?» — спросила она. «Мне делают замечания. Говорят, я слишком много фотографируюсь с записками». — «Ешь, милая». Он положил ей добавки.

После ужина он выбросил жирную сковороду в мусорку. «Завтра куплю новую. Всё должно быть идеально».

Время перестало что-либо значить. Он мог разбудить её в три, в два, в половине первого — на подносе уже стоял ужин, завтрак или обед, она не различала. Она ела, потом уходила в ванную, мотала ленты, бинты, пластыри. Он ждал. Еда остывала — он выбрасывал и готовил заново.

Он не помнил, когда она выходила из ванной в последний раз, просто ждал под дверью. Она уже не отзывалась. Еле было слышно шуршание. Потом оно стихло.

Он открыл дверь.

На полу лежало что-то, напоминающее кокон. Из бинтов, корсетной тесьмы, бинтов, окровавленных кусков ткани. Оно было тонким, вытянутым — и пустым внутри. Окно ванной было распахнуто настежь. Холодный воздух уже смешался с теплом квартиры. Ее не было. Он выглянул в окно. Внизу, на асфальте, было пусто.

Он положил эту вещь в пакет для мусора. Понадобилось еще несколько, чтобы убрать туда все записки с балкона. В последний пакет он положил вторую чашку, лишние полотенца, зубную щетку. На часах было 7:30. Он осмотрел квартиру: все идеально.

Он вошёл в ванную. Открыл шкатулку. Внутри лежала бабочка. Он коснулся крыла. Идеальный сгиб. Безупречный угол. Положил во внутренний карман пиджака. И вышел из дома.