Тамбов на карте генеральной
Кружком означен не всегда;
Мы, не задумываясь, даём себе право сожалеть.
- Херню спорол, прости.
Особенно легко это работает апостериори. Когда разговариваешь сам с собой бессонной ночью.
- Да, гад был.
(Слова: ты меня пойми, - я давно отбрасываю как подлость.)
Кто дал мне право жалеть её?..
Предал-то - я.
Жизнь, или точнее - память о жизни падает в ящик. Ящик закрывается. А над ним укладываются новые ящики. Новая память ждёт нового забвения.
Память - странная вещь. Страннее любви.
Память - страшная вещь. Страшнее любви.
Иногда слово, одно слово вызывает прорыв, воспаление, абсцесс, казалось бы, давно зажившей раны, приступ невозможной-забыть памяти.
Ящичек открылся случайно. Слово было - Тамбов. Мелькнуло в новостях.
Она жила в Тамбове. Училась в училище культуры на режиссёра детского театра. Начитанная в русской классике и немного в испанцах (Борхес, Кортасар, Карпьентер).
Это я узнал в Новый Год в квартирке под Мытищами, которую снимал мой одногруппник Лёва с женой, её подругой.
Как случается любовь, рассказывать не стану. Все взрослые, знаете. Ёкнуло. И покатилась.
Я начал программу вечера с «Гости съезжались на дачу графини…» и далее подробно про неоконченные сюжеты. Неоконченные сюжеты оказались потом темой всей моей жизни.
Потом атаковал моим бенефисом про испанцев. Тогда реально был в этой теме. В теме одиночества.
Плюс покуражился.
Студентом любил покуражиться. Офицеры пьют с локтя. А этот огнетушитель работает? - проверим?
Лучшие традиции бессмертной жизни на подоконнике, безуховщина. Я поленился напомнить о Корней Ивановиче. Слишком жива была тема для статики Новогоднего разгула.
Я не смазлив. Это правда. Знательно, бесознательно пытался брать умом. Или то была болтовня, кураж, апофигея? Победа здравого смысла над сарсапариллой? Пролегомены науки?
Потом гуляли по как бы предвесенней Москве. Та зима не состоялась, по улицам текли снежные сопли. Держались за руки. Поцеловались у Трёх Вокзалов. Лермонтов задумчиво посмотрел мимо нас. Сходили в консерваторию на концерт Горовица. Проводил её домой на Павелецком. Звонил каждый день по межгороду.
Удивительно, что она понимала меня. Или я думал, что понимала. Или она понимала, что нужно понимать меня.
Папа её был в бизнесе. Нормально. Разведён. Мачеха - ок. Папа пил водку с удовольствием и знанием, но холодец был талый.
Это я узнал уже в Тамбове. Пару месяцев спустя. У папы в гостях мы были.
Постелили раскладушку для меня у неё в коммуналке.
Соседи - молодая семья.
“Ночь любви намечается”, - прокомментировала она, потому что соседи надолго оккупировали ванну.
Мы сидели на кухне с чаем. Она боролась с насморком. А как играть-то в театре с насморком? Она вдыхала какую-то вдыхалку.
Наконец ванна освободилась.
Выйдя из ванны, я приподнял её на руки, отнести на кровать. Она оказалась несколько тяжелее, чем я предполагал. Но как-то справился.
Всё должно было случиться, но не случилось.
Я позвал её снова приехать в Москву. Встретил на Павелецком. Гуляли вдоль трамвайных путей. Я предложил ей замуж. Посидели в общаге. Комната - однушка (я был аспирант), но интим не складывался, не было времени. Ей надо было к подруге, той, что в Мытищах. "Я приеду, провожу," - сказал.
Не проводил, пошёл к другой, этажом выше.
Тогда, в Тамбове я нашёл у неё фотки, типа на паспорт, и позаимствовал. Положил их в ящик моего стола.
Когда вернулся с этажа выше, я помнил о тех фотках. Открыл ящик. А там - фото мамы. Тогда я заметил, как они похожи - она и мама.
Поезд ушёл.
- Я сожалею, - хотел бы сказать я. Но какое я имею право её жалеть?
---
Читает автор https://litcult.ru/audio/3921
