Литературный портал Литкульт

Сырки дрожали. Плавленые, в одёжках из фольги, три штуки – Пашка, Сашка и Дашка – лежали на верхней полке в темноте полярной ночи холодильника. Мёрзли. Сашка и Пашка вплотную придвинулись к Дашке, чтобы хоть как-то её согреть. Женщина, всё-таки. Дашка пыталась держаться, но иногда теряла сознание. Сроки хранения уже подходили к концу, когда сырки были вынуты на свет божий, где им стало тепло, но это только казалось. Их начали безжалостно раздевать некие силы. Но самое ужасное было впереди, и называлось оно Тёркой. Эта громила имела железный крокодильский характер и множество острых зубов. В сырковых кругах ходили страшные легенды о Тёрке. Любой, кто тёрся о её зубы, становился кучкой хлопьев, из которой потом делали салат.

– Не хочу в салат, – канючила Дашка.

– Мы тоже не хотим, – в унисон, вздыхая, отвечали Пашка и Сашка.

Рядом лежал пакет с Майонезом "Солнечный". Толстенький, с животиком. На нем было нарисовано яйцо, солнышко и ромашки. Ни дать, ни взять – Майонез Огинского.

– Не бойтесь, друзья, – сказал он, – я с вами. Все там будем, в салате.

Сырки лежали на столе, сырки дрожали. Как школьники перед экзаменом. Но теперь уже не от холода, а от страха.

Вдруг на стол плюхнулись две дольки чеснока - Тася Чесс и Аглая Нокк. Девушки были хоть и маленькие ростом, но пышнотелые и все в белом.

- Что там тёрка! – промолвила Тася Чесс. – Вот нам – предстоит, так предстоит. Чесс-нокко-давка! Давка, понимаете? Это сразу – шмяк по башке – и поминай, как звали. Хорошо ещё там дырочки есть – что-то от нас останется и выдавится...

– И в салат попадёт! – весело подхватила неунывающая Аглая. – А ещё не забывайте про реинкарнацию!

– Ре... что? – удивились сырки и Майонез Огинского.

– Реинкарнацию. Ну, переселение душ так называется, – пояснила Аглая. – Мы не умрём, короче. Наши души переселятся в другие тела.

– Опять в сырки? – спросила Даша.

– Совсем не обязательно, – ответила Аглая. – Может, в белочку, или в попугая. А если повезёт, то и в человека.

На гвозде, вбитом в стену наискосок, висела на верёвке сухая, как песок в пустыне, Таранька Рыбовна. Верёвка была продета в глазные отверстия, что, как ни странно, не мешало Рыбовне наблюдать за всем происходящим. Сама она мечтала о море. Море пива. Золотистого, как цвет осенних листьев, с пенными волнами и горьковатым привкусом. Она ждала. Рано или поздно на столе появится заветная бутылка крафтового напитка с толикой мечты Рыбовны. А пока что она слушала разговор ингредиентов салата. Ей хотелось в будущем реинкарнироваться опять в рыбу, но кто знает, кто знает...

Тем временем на столе появились три яйца: коричневое, бежевое и белое. Их звали Коричневатовский, Бежевский и Белов.

– Милости просим в нашу компанию! – обратился к ним Майонез Огинского. – Что расскажете?

– Да что там говорить, – пробубнил Коричневатовский голосом уставшего актёра. – Мало того, что нас варили целых десять минут, так теперь пойдём на Яйцерезку, как на эшафот. Представляете? Этими тонкими струнами – да по живому! Потом повернут на девяносто градусов и снова – хрясь! И так мелкими квадратиками уйдём в салат. И вечная нам память...

– Ладно, не бзди, Коричневатовский, – сказал Бежевский. – Примем смерть как подобает, геройски. Правда, Белов?

Белов закивал, но чуть перестарался и начал крутиться вокруг своей оси. Бежевский с Коричневатовским еле его остановили. Уморились. Как будто разгрузили два вагона.

Аглая поведала новым ингредиентам про реинкарнацию, и те выразили надежду.

"Да, надежда умирает последней," – подумала Рыбовна, как вдруг на столе началось оживление, появилась большая красная миска, и, как чёрт из табакерки, Тёрка. Человечьи руки принялись вершить судьбы ингредиентов. Крепкие пальцы, как щупальца неизвестного морепродукта, начали хватать по очереди Сашку, Дашку и Пашку, и  тереть их на Тёрке над красной миской. Сырки сопротивлялись, как могли, прощались друг с другом и падали вниз частичками, похожими на снежные хлопья в нелётную погоду. Потом пальцы хватали Коричневатовского, Бежевского и Белова. Стучали ими об стол, снимали скорлупочные одёжки, затем беленьких и блестящих закладывали в неумолимую Яйцерезку-гильотину. Кромсали их и так, и эдак над красной миской.

Потом пришла очередь Таси и Аглаи. Два раза раздалось ужасное "Хрясь!", и в миску кровавого цвета упали раздавленные чесноки, чтобы придать салату аппетитный аромат и остроту.

Апогеем стало добавление Майонеза Огинского. Очумелые пальцы надрезали ножницами пакет и стали его сжимать, удерживая над миской. Майонез ложился волнами, как будто напоследок делал комплимент своим друзьям. Даже Рыбовна зашевелилась от волнения на своей верёвке.

"Одна закуска уже готова. Скоро и за мной придут," – подумала Рыбовна и насторожилась.

Над красной миской снова появилась человеческая рука. На этот раз с ложкой. Перемешала салат и, оставив в нём ложку, потянулась к Тараньке. Сняла с гвоздя, развязала верёвку и вытянула её из глазниц Рыбовны. Затем ухватила Тараньку за хвост и начала стучать ею по столу. Рыбовна вскрикивала и ойкала с каждым ударом, как раненая птица. Но никто её не слышал. Потому что рыбы не умеют говорить, особенно сухие, как песок пустыни.

На столе появилось пиво. Золотистое, пенное, загадочное. Рыбовна увидела его, вдохнула  пьянящий запах. Изо всех оставшихся сил обрадовалась и издала последний, никому не слышимый, стон. Крепкая рука, ловко орудуя ножом, обезглавила несчастную, распотрошила, сняла с неё кожу, и разделила на троих...

... Прошло двадцать лет. Был тёплый летний день. Андрей, студент второго курса технологического университета сидел в парке на лавочке, с белой розой в руке, и ожидал девушку по имени Вероника, с которой познакомился вчера на вечеринке у однокурсника. Это было их первое свидание. Вероника немного опаздывала, Но Андрей знал, что такое у девушек случается часто, поэтому особо не волновался. 

И вот он увидел её, стройную, в белом платье, как у Мерлин Монро. С серебристым пояском. С такой же серебристой сумочкой известного бренда. Светлые волосы Вероники развевались на ветру, зелёные глаза искрились от радости, как изумруды в короне королевы.

– Привет! – сказала она, улыбаясь. – Извини, я опоздала, Но ты же не сердишься?

– Нет, конечно! – ответил Андрей. – Это тебе. И... давай, прогуляемся.

Он протянул ей розу, и они пошли гулять по центральной улице города. Их знакомство продолжалось. Они рассказывали друг другу каждый о себе, делились впечатлениями о книгах, просмотренных фильмах. Гуляли долго, пока не проголодались. Они зашли в ближайший супермаркет купить какой-нибудь еды. Проходя мимо  прилавков с продуктами, Вероника заметила коробку с плавлеными сырками. При виде их –  её охватило какое-то непонятное волнение.  Сердце застучало часто и сильно, будто выстукивало ритм тяжёлого рока. Она и раньше любила сырки. Но сегодня почувствовала к ним особую привязанность.

– Андрей, мне эти сырки что-то напоминают, как будто из прошлой жизни. Вот. Их ещё трут иногда на тёрке в салат, – сказала Вероника.

– Кстати, мне тоже они чем-то дороги, – ответил Андрей. – А ещё мне почему-то не нравятся тёрки.  Даже побаиваюсь их. Всё мерещится, что порежусь об их острые зубки.

– Я тоже не люблю тёрки. А ещё иногда кажется, что меня когда-то звали Дашей.

– А меня – Сашей. Тоже. Когда-то. Слушай, чепуха какая-то, скажи?

– Ага, – засмеялась Вероника.

Они перекусили здесь же, в кафе при супермаркете, и пошли гулять дальше. Вечерело. Жара спадала.  Звенели цикады, облегчённо вздыхали деревья во дворах и цветы на клумбах. Из открытого окна старого дома доносились звуки фортепиано. За инструментом сидела сухонькая старушка, чем-то похожая на вяленую рыбу.  Из-под её рук, будто стая диковинных птиц, выпорхнула знакомая красивая мелодия. Это был бессмертный Полонез Огинского...