Литературный портал Литкульт

   Тюль из полиэстера затрещал и съёжился. Некогда белоснежный материал, хранивший уют дома и пропускавший лучи солнца сквозь сетку, создавая тени на стене в форме цветов, почернел. Густой, едкий дым устремился к потолку. Ткань плавилась и с шипением капала на пол, образуя маленькие огненные островки. Кипящая, тягучая масса воняла сладкой химической гарью, резала глаза и обжигала лёгкие. 

   В багровой луже лежала разобранная женщина. Жирное белое чрево вытекло наружу и распласталось, выделяясь на красном фоне. Кожа стала рыхлой, с синюшным оттенком, выдавая давность смерти. Трупный смрад, напоминающий канализационную вонь, смешался с горечью. Глубокий разрез на шее был стянут грубыми стежками чёрной нити, которая едва удерживала голову на туловище. У изголовья были расставлены два лотка с использованными инструментами и стеклянная бутылка спирта. 

   В приступе удушливого кашля скрючился над трупом мужчина. Руки, перепачканные кровью, зарылись в её спутанные и влажные волосы. Он уткнулся лицом в них и вдохнул в попытке унять приступ. 

   Огонь уполз по карнизу к натяжному потолку. Горящие капли свистели в воздухе и падали на мебель, порождая новые очаги пламени. Несколько из них коснулись спины мужчины и намертво прилипли к коже, продолжая плавить плоть и оставляя глубокие ожоги. Глухие стоны растворялись среди длинных женских прядей.
За пеленой кислых слез он не видел ничего, кроме чёрного дыма. 

   Писк в ушах вытеснил грохот разлетевшейся под натиском входной двери. 
Мужчину нашли бесчувственным в объятиях бездыханной жены.

За неделю до пожара. Операционная

   — Время смерти?
   — 23:41.
   — Сообщите её матери, она ждёт в коридоре. — Хирург не торопясь вынул иглу из маленькой ручки, выбросил катетер в отходы класса Б и накрыл лицо девочки простынёй.

Операции с летальным исходом в его практике бывали, но случай с ребёнком был вторым.

   — Хватит намывать руки, Герман. Мы сделали всё, что могли. — Он стянул окровавленную перчатку и швырнул её вслед за катетером в урну.
   — Мы сделали не всё. Было что-то, что мы не заметили.
   — Что ты сделаешь против сепсиса? Они тянули и пичкали парацетамолом, а ты ищешь ошибку в себе? — устало произнёс Альберт, растягивая слова.
   — Тот прошлый раз...
   — Ты был неопытен, забудь об этом. Никто не знает, кроме нас. Идём пить чай, нам до утра здесь торчать. — Стерильный свет операционной погас, явив тьму ночи.

Спустя 16 часов после пожара

   Свет вернулся вместе с болью. Герман очнулся в палате, лёжа на животе. Кожа на спине пылала и стянулась на очагах. В сгибе локтя вену холодил вливаемый физраствор.
Пахло жжёным мясом и антисептиком.

   Вошедшая медсестра вскрикнула и выскочила в коридор. Следом в палату шагнул человек в костюме.
   — Пришли в себя, доктор? Как себя чувствуете? — Он криво усмехнулся. — А мы вот вас ждём.

   Память возвращалась к Герману обрывками, он помнил только то, что не должен был проснуться.
   — Моя жена... — Голос вышел хриплым и слабым. Попытка заговорить вызвала приступ кашля, который отозвался новым жжением на спине.
   — Вы её убили. Почему? — Следователь внимательно следил за реакцией пациента: за тем, как дёрнулись пальцы, за тем, как опрашиваемый глубоко вдохнул и не спешил с ответом.

   Герман снова откашлялся:
   — Я не делал этого. Я нашёл Бет мёртвой... дом поджёг, да. Это всё.
   — Где вы были эти дни?
   — У себя. И на дежурствах.
   — Неужели? Ваши коллеги говорят, вы не были на работе почти неделю, на звонки не отвечали, дверь не отпирали.
   — Я вернулся домой вчера! Нашёл её... с этим уродливым швом на шее. Я любил Бетси. — Голос его дрожал.
   — Вы же хирург, верно? Как вы объясните этот шов и медицинский инвентарь рядом с телом? Продолжите отрицать свою причастность к смерти жены?
   — В том-то и дело: я хирург! Никогда бы не сделал такой топорный шов. У меня другой почерк. В её убийстве не было смысла. Зачем мне убивать?
   — Мы допросили ваших соседей. Они говорят, у вас были частые ссоры. Отметили странноватое поведение: забываете их, не помните имена.
   — Зачем мне помнить соседей? И кто в семье без ссор?
   — Ваша жена дружила с вашей соседкой, не помните?
   — Я знаю.
   — Вы сказали, что вернулись домой вчера и обнаружили труп? А утром были на работе?
   — Да.
   — Не могли же вы не заметить, что ваша жена уже посинела? Это ведь происходит не за пять минут, доктор?

   Ответа не последовало, был слышен только мерный звук капельницы.
   — Я зайду к вам позже. Поправляйтесь, Герман. — Следователь сделал заметки в блокноте, поправил костюм и зашагал к выходу.

* * *

   Время после пробуждения тянулось неестественно долго. Утру не было конца. Оно казалось тяжёлым, неподъёмным и удушающим. Утро владело всем. А человек — его зависшая марионетка, не способная двигаться по собственной воле.

   Медсестра подкатила перевязочный столик к больничной койке.
   — Я введу вам промедол, а затем обработаю раны, вы не против? — Она надела перчатки, взяла шприц со столика и впрыснула препарат в инфузионный порт. Затем отлепила край пластыря, фиксировавшего марлевую салфетку на спине.
   — Я в хирургическом отделении? Кто дежурный врач?
   — В ожоговом, сегодня дежурит доктор Том Симон. — Она размочила раствором прилипшую к ране салфетку и извлекла её пинцетом, открыв глубокий воспалённый кратер.

   Пациент уткнулся лицом в подушку, сжав челюсти. Медсестра продолжила манипуляцию: туалет раны и перевязка с нанесением мази.
   — Почти закончила, потерпите немного.

   Герман процедил сквозь зубы:
   — Хирургия этажом ниже, можешь найти Мюллера?
   — А, он к вам уже заходил. Просил передать, что зайдёт после утреннего обхода.
   — Хорошо.

* * *

   Дверь открылась и со щелчком захлопнулась.
   — Напугал же ты. Ты должен рассказать мне всё. — Альберт в три шага преодолел расстояние и сел на соседнюю койку, вглядываясь в глаза коллеге.
   — Ты слишком долго. Заставил ждать, — слова были сказаны с нескрываемым упрёком.
   — Ну, прекрасно знаешь, какая у нас работа. Я спешил к тебе изо всех сил. — Он усмехнулся. — Теперь рассказывай, что ты, бл**ь, натворил? Эти погоны со звёздами уже подняли весь архив. Если они доберутся... Нахрена? — Тон стал взвинченным и нервным.
   — Я ничего не сделал, Альберт!
   — Поэтому ты лежишь здесь, со сторожем у двери? Ты псих, Герман. Я скрыл всё. По крайней мере, старался. Они допрашивали каждого. — Он сделал паузу. — Ты не открыл мне дверь. Думаешь, я поверю твоему бреду?
   — Меня не было дома, наверное. Я не слышал. Ты должен мне помочь. И должен... верить.
   — Лучше бы ты сгорел там же. — Вздохнув, он протёр глаза. — Я устал тебя спасать. Ты рискуешь не только собой. Это была твоя Вина. Я тебе помог, и что теперь?
 
   Герман молчал. Его взгляд не выражал эмоций. Он не видел друга. Перед глазами мелькали картины прошлого, вспыхивали и теряли яркость, пока не гасли безвозвратно. 

  — Если ты не признаешься в убийстве жены, они докопаются и до девочки. Это коснётся всех. Я могу тебе помочь. Найму адвокатов, мы скосим срок. Эй? — Голос Альберта перешёл в мягкий шёпот. Его ладонь коснулась плеча Германа, возвращая внимание. 

За шесть дней до пожара

   Лучи солнца проникали сквозь решётчатые окна, освещая лестничный пролёт больничного комплекса и беспощадно слепя тех, кто шёл по ступеням, заставляя щуриться и склонять головы.

   Уставшая санитарка лениво проводила текущую уборку.

   На этаже было напряжённо тихо из-за ночной операции и последующей истерики обезумевшей матери, которая навсегда потеряла дочь.

   Атмосфера была пропитана спиртом, медикаментами и ядерным дезинфицирующим раствором вперемешку с запахом озона, оставшимся в воздухе после работы кварцевой лампы и недостаточного проветривания.

   Дверь ординаторской открылась со скрипом. Вышел Герман, держа в руках папку с историей болезни, и, ссутулившись, направился к лестнице.

   — Доброе утро, доктор Бауэр. — Санитарка смотрела прямо на него, приветливо улыбаясь, ожидая услышать привычное «Доброе, Беатрис». 
  
   Он взглянул в ответ. Только тогда она заметила осунувшееся лицо с глубоко впалыми глазами и фиолетовыми тенями под ними. Его взгляд был полон презрения, которое обжигало физически. В нём сквозил нескрываемый зловещий блеск, который она никогда не замечала раньше. 
Колючая дрожь прошлась по телу и перехватила дыхание. 

   — Беатрис. Я вскрою твою глотку и вырежу голосовые связки, чтобы ты больше не болтала ерунду. А затем вспорю живот, чтобы отыскать в твоих кишках хоть каплю сострадания, бездушная ты... — Его голос вдруг сорвался, потерял человеческие интонации и зазвучал утробно, холодно и совершенно незнакомо: 
   — Недоброе. Утро.

   Герман поспешил к выходу, не дожидаясь ответа шокированной женщины, которая привалилась к стене на ватных от слабости ногах. 
Она смотрела ему вслед. Ссутуленная спина доктора выпрямилась, и в его походке появилась уверенность, которая никогда не была свойственна хирургу.

Спустя 18 часов после пожара. Настоящее время

   Прикосновение Альберта к плечу вызвало резкий мышечный спазм. Вина. Как много в ней веса. Она пробирается до самых костей, выжигает их, оставляя рассыпающееся подобие фундамента тела.
На что способен отравленный разум ради спасения этого «фундамента»? И как избавиться от самой «отравы»? Возможно ли уничтожить Вину?

   — Всё серьёзно, Герман. — Мюллер присел на корточки возле кровати. — Я подделал протокол вскрытия ради тебя. Ты же утянешь нас обоих, а сам получишь двойной срок за два трупа...

   Герман дёрнулся и прохрипел. В глазах, где секунду назад не было присутствия, появилась искажённая осознанность. Зрачки расширились, а лицо исказила судорога, стёршая все человеческие черты. Голова неестественно наклонилась. Дыхание стало прерывистым.

   — Эй, ты в норме? — Голос Альберта выражал беспокойство.

   Ответом стал животный рокот. Герман рывком поднялся с кровати. Потные ладони заскользили по предплечью, пока немигающие глаза были устремлены прямо на Альберта. Тот с потрясением уставился в ответ. Застигнутый врасплох и отброшенный собственным испугом назад, он опёрся ладонями об пол.

   — Бауэр, ты чего? — Он нервно усмехнулся.

   Инфузионная трубка натянулась. Герман вырвал иглу из вены. Тёмная кровь медленной струйкой потекла по руке и капнула на пол. Альберт успел сделать вдох, прежде чем игла вонзилась ему в шею. Выдох перешёл в вопль. Мюллер отпрянул, зажимая рану. 

   Конвойный ворвался в палату на звук. Берцы впечатались в грудь Германа и швырнули его об стену. Жгучая боль прострелила всё тело. Ожившие в ожоговых кратерах нервы разбудили и самого хирурга. Теперь он лежал на полу, придавленный тяжёлым сапогом, пока ему заламывали руки.

   — Я ничего не сделал. Меня здесь не было. Не было! — Слова переходили в крик, но их уже никто не слышал.

   Избавившись от всех... «воспоминаний», станешь ли ты свободным?