Литературный портал Литкульт

     Воор иногда напоминал картофель. Если бы он пророс в голове моментально, в теле души Ищеевой, она бы не сразу взялась за нож. Но люди берутся за нож, когда ничего нет, а если бы что-то стреляло, она, возможно, просто выстрелила бы в стенку, пуля бы отрикошетила, чисто попала бы ей в лоб, чисто была бы смерть. Физическая смерть сопровождается приходом Носатого. Но как со смертью внезапной? Люди бы покачали головой: а, да. Кирдык.
     Носатый тогда шел по маршруту – неподалеку юный велосипедист навернулся о бордюр, ударился головой, и это был экзистенциальный зашквар формата full mount.
     А Воор медленно шелестел, казалось, в мире иных веществ все ограничено лишь двумя-тремя формулами. Ищеева конвульсивно хваталась за пульт. Если бы наступал враг, а пульт был бы бластером, она бы из него стреляла. Синие лучи. Выжженная земля. Трупы случайных сусликов, попавших под удар. Гибель воды. Зубастые звезды на небе. Хотят кусаться.
     - А-ха-ха-ха,- смеялись звезды,- будем забирать. Будем коцать!
     Она закричала, и в ответ, из-за стенки, практически моментально застучал сосед, это был Карлов – человек с носом пингвина, белым, словно советский маргарин.
     Ищеева словно торопилась к выходу из жизни.
     Когда один из Носатых проскочил мимо, внизу, можно было подумать, что он спешит на злой бал. На деле же, на повороте на проспект Ленина, на пятом этаже, некий Сангов нажрался, лег на спину, храпел, пока не задохнулся в собственной блевотине.
Воор расправил лапы как паук. Ищеева открыла глаза. Взгляд напоминал такой же, только дизельный, у грузовика МАЗ-500.
     - У-у-у-у-у, - завыла она.
     -Сука! Сука! Простыня хренова! – заорал Карлов.
     У него были проблемы со сном на почве жиров ожидания. Карлов прежде был супервайзером, и потому, говорили, что он - Супер Вася, и тогда он вспоминал отеческий ремень Белорусский швейной фабрики и сжимался. Так он и регрессировал с мерчандайзеры. Это было унизительно. Не справившись с ударами судьбы, Карлов стал кладовщиком, и там его зажала между двух гигантских грудей Сокова. Но теперь он был один и ему ничего не помогало. Водку он не пил – уже после ста грамм в правом ухе начинал петь соловей.
Ищеева проснулась, упала с кровати, пробежала на четвереньках, кинулась к компьютеру и стала сочинять стихи. Строки шли рубероидно. Безмужчинно. Скрытый секс был с чем-угодно – но она не понимала главного – во главе всего стоял Воор. Она не могла быть собой. Да, женская поэзия 21-го базируется на отрицании воли и разума и прославлении поедания известки со стены. Но все ли сущности рождали строки.
Утром стены словно бы треугольнились, но это был эффект. Носатый уже занес Сангова в журнал. Во дворе толпились колдыри. Намедни Филиппов забыл у Сангова сигареты и 0.7 медицинского спирта.
     - Иди, падла, - отослала Филиппова старенькая мать Сангова.
     Дети Сангова, впрочем, особо не задержались. Их волновали квартира, дача. Надо был делить.
    - Я ж жива, а? – простонала мать. - Коршуны. Забыли, а? Куда еще деньги пихать?
 
     Ищеева работала в библиотеке – не по призванию, а от любви к кактусам. Да, именно в этих стенах ее впервые зажал Хачериди, и это было в подсобке. Этот зажим открыл ей дорогу в журнал «Зерно», куда брали все, что она сочиняла, без разбора.
     Кактусы хмурились. Ищеева ушла в заветную подсобку, встала у зеркала, а затем, вынув из стола нож, застыла в позе нападающего.
     Голодал ли Воор? Разве могла она совершенно без причины полоснуть эту низменную вошь, эту каракатицу, которая все еще при ведре, Самцову? Возможно, для создания ее фамилии использовали генератор зла.
     Приходил мужчинка.
     Потом еще один.
     - У вас есть стихи Голутвина? – спросил дядечка.
     Ищеева округлила глаза, и тут поняла – если кто-то ударит ее сзади по затылку, глаза выскочат и убегут. Возможно, чьи-то глаза уже бегали, сопровождая Носатого, словно подчиненные округлые собачки. Нет, ножа с собой не было, она улыбнулась, и тут услышала: в животе у клиента что-то булькает.
     - Так это я ж Голутвин, - признался дядечка.
     Он улыбался как кусок арбуза. Еще бы и зубы, как семечки, выпадали бы. Ищеева посмотрела на свою руку – слушалась ли рука? Нет, убить она могла лишь реликтово-фамильную Самцову.
Тут она поняла: нужно достать пилочку и начать шлифовать ногти, а дядечка пусть говорит. И говорил дядечка.
Ближайший Носатый был в километре. Виталик и Саша, «ты, да похуй, поехали», влетели в дерево. Дерево почти не пострадало. Машину разорвало, тот кусок, где сидел Виталик, отлетел к ограде детского сада. Виталик был еще жив. Носатый в его поле зрения проступал медленно, вязко, олдово-фотографически.
     -  Ты это, слышь, - типа сказал парень.
     Носатый типа что-то жевал. Типа жвачку. У него был хобот и беззлобные фиолетовые глаза.
Дядечка-поэт просил о нем не забывать. Ищеева просела, тут бы кофе, к черту зерновой, мужское – в утиль – что-нибудь мульти-отстранённое, с бананом, с йогуртом 0.2, и тут вместо дядечки Воор взошел непосредственно. Он и правда был как картофель. Ищеева вдруг поняла, что сейчас обоссытся.
День докатывался. Другой день готовился к японским стартам. Человечество само себя пузырило в Тырнетах.
     Ищеева встретила Карлова у лифта. В последнее время он выглядел так, словно над всеми смеялся. Чтобы понять ненужность людей по отношению друг к другу, нужно смотреть на насекомых, можно на мух – надо вычленить принципы поиска сахара, фиксировать половые сношения, слушать звукоряды. Большую роль играет говно. Это цикличность. Кошка, как ближайший соратник человека, говна своего стыдится и пытается его спрятать.
Карлов не вошел в лифт. Вместо него рядом с Ищеевой оказался человек с волосатыми руками.
     - Я к вам, - сказал человек, - меня зовут Пётр Сараевич.
 
     Ищеева сидела в кресле, запрокинув голову, язык ее вывалился- словно его кто-то специально вытащил и даже растянул.
     - Воор! – воскликнул Пётр Сараевич. – Выходи!
     - Я давно думаю о хорошем, -донеслось булькатение, - я бы любил, но в этом женском банане мало нужных веществ, я решил сидеть на дне в самостоятельности и больше думать о веселом. Мне уже не хочется никого удивлять. А вы заявляли? Ладно, хочется любить и не знать о заявлениях. А с кем я говорю? Кто ты?
     - Хья меня зовут, - ответил Пётр Сараевич.
     - Пожиратель упавших с дерева душ. Ведь это даже не падаль, а принцип потерянного шара. Что тебе надо, Хья? Кого ты ищешь? Зачем мне все, от вопросов до ответов, от базиса до надстройки, все, что ты можешь сказать. Ты хочешь съесть этот мир? Иди восвояси, Хья. Я больше не воюю. Я ищу любовь.
     Пётр Сараевич хмыкнул и принялся заталкивать страшный язык Ищеевой назад. Затем он налил бокал коньяку, похлопал ее по щекам и дал выпить.
     Когда Ищеева пришла в себя, все произошедшее казалось ей дурным сном. Но откуда взялся коньяк?
     - Фу, - пробормотала она, - пахнет мужским.
     Она хотела выбросить коньяк в мусор, но передумала, налила бокал и села за стихи. Строки шли без ребра, без кости, без силы, без вызова. Это было особая форма насекомого слова. Возможно, хотелось известки, но не было поблизости такой поверхности.
За стеной громко захохотал Карлов.
     Ближайший Носатый был в двух километрах от этого места.
     -Чо, давай, чо, - сказал Сергей.
     - Да чо, га-га, чо, - ответил Женька.
     - Ты, да не тормози.
     - Да кто тормозит?
     - Я!
     -Я ж говорю, ты.
     -Харэ, э.
     Сергей завел мотоцикл. Это был худой аппарат о 125 кубах. Звук резкий, экскрементный. Женька сел сзади. Ребята выезжали. Столб ждал их уже в ста метрах от места начала пути.
Ищеева сделала вдох и напечатала:
 
     Глаза как яйцо
 
     Что-то в ней щелкнуло. Ей представились темные подземелья, страшные яйца, из которых вылуплялись жидкостные личинки Воора…. Шло членение. Шло развитие Духовной Жидкости. Алчные кислоты рождали целые леса злых деревьев.