Литературный портал Литкульт

1

Когда я был маленьким, у нас жил пёс. Его звали Чёрный. Тогда он не был моим братом, он был собакой. Я думал, что все собаки живут так. Их кормят, иногда гладят, а иногда даже бросают кусок шашлыка. О них заботятся как бы по привычке.

Чёрный сидел в будке. Будка была его домом, его жизнью, его вселенной. Он тоже не знал, что мы братья. Он знал, что есть миска, цепь, команда «заткнись» как запрет лаять на котов. Он знал, что есть мы — люди, которые решают, когда ему есть, когда пить, когда спускать его с цепи.

Я думал, что так и надо. Что собака — это собака. Я думал, что я человек, а человек это тот, кто должен содержать. Я был уверен, что между мной и Чёрным — пропасть. Я не знал, что эта пропасть одна из настроек.

Когда я вырос, меня самого содержали в системе: в школе, в лагере, в государстве. Мне давали миску — и я ел. Иногда мне перепадал кусок шашлыка — и я бывал счастлив. А потом был мятеж в тюряге. Я очнулся в тюремной реанимации со сломанной шеей наедине с новой реальностью.

2

Сквозь пучки света проступают очертания помещения, где на кровати, в облаке светлого дыма сидит мужик с сигаретой в руке. Слабый голос пытается перекричать какой-то попсовый хит из динамика:

— Эй...

Мужик не слышит. Он, обращаясь к кому-то слева, оживлённо размахивает рукой, за которой вьётся сизый дымок. Пространство рябит смутным ощущением вопроса, но желание закурить сильнее происходящего, поэтому голос делает вторую попытку — безрезультатно. Поднимается рука, контур которой делает несколько движений, и падает. Этого достаточно, чтобы привлечь внимание курящего. Он поднимается с кровати, подходит ближе, смотрит внимательно в глаза... и выходит вон из кадра. Взгляд перемещается по помещению: белые стены, большое зарешечённое окно, залитое светом, — свет стекает на пол золотым пятном. Всё это сообщает нечто важное на каком-то забытом языке. Появляется светло-зелёная фигура заслонившая окнонный проём. Рука прикасается ко лбу, ощущается тепло.

— Сделайте музыку тише.

Голос входит внутрь, касаясь чего-то, что ещё не обрело имя.  

Движение приковывает внимание:

— Сколько пальцев видишь?

Кто-то внутри знает точно, что пальцев пять, но голос не слушается. 

— Сколько пальцев?

Желание закурить хриплыми толчками вырывается из глубины на поверхность: 

— За-кур-ить...

Смех.

Пространство начинает пульсировать ритмами возвращающегося я.

3

Потом был кошмар: сначала я не помнил ничего о себе, потом не мог ходить несколько месяцев. Лепила говорил, что, скорее всего, кровать — это моя будка. И я понял, что никогда не был человеком. Я всегда был объектом. Я перестал ждать улучшения и команды, а стал нащупывать возможности своего тела. Пальцы на стопах шевелились, ноги сгибались в коленях, была сила в ногах, но центральный кабель был повреждён переломом. Из-за этого мозг не может определять положение тела в пространстве. Попытки пройти по палате заканчивались падением...

Позже я научился падать без травм и научился жить в рифму. Я стал собой.

А потом я вспомнил Чёрного, как смотрел на него, а он смотрел на меня. Мы отражались в глазах друг друга, и между нами была не пропасть, а поэзия. Чёрный умер, когда мне было шесть лет. Я вспомнил его, потому что он был не собакой. Он был моим братом. Он был живым. Он дышал. Он смотрел на звёзды. Он был — и это главное. Я тоже жив. Дышу. Смотрю на те же звёзды. Пишу эти строки.