Литературный портал Литкульт

Драконы на самом деле были, давным-давно. Только не здесь.

Поплотнее прикрыв за собой дверь, мальчишка вошел в зал, похожий на склад и неряшливую мастерскую, где ряды закрытых стеллажей, целый коридорчик их, а в конце, между рассыхающимися полками – золотистый дневной свет. Южные окна и хочется чихать, то ли от каменной пыли, то ли от солнечного зайчика, попавшего в нос.

Драконы были. Давно. Прижимая к боку громоздкую книгу со смутно различимым на обложке острым крылом, он пронес ее до полок, где низ, как всегда, завален альбомами зарисовок и едва скрепленными стопками листов, совсем новых и уже пожелтевших. Выбрал место и пристроил с краю. Вздохнул. Провел пальцем по кожаным корешкам, по переплетам, стоившим, наверное, по целому состоянию – где-то там, на пыльных страницах, хрупких от старости, все еще живут драконы древности, Ареллах и Уаллах, Шеголлах, основавший Аллеин. Интересно, как. Как дракон мог основать город? Пришел и сказал – теперь здесь будет город? А как придумал название? Просто так? Неплохо было бы выяснить, примерно после полудня – решил мальчишка, сунув руки в карманы.

Обычный мальчишка, встретить какого было бы совсем не удивительно в старинном, но ухоженном поместье, где за окнами вздыхала на жаре красная акация, а вдалеке выгнулся зубцами Зефарский хребет. Поместье, у поместья есть хозяин, у хозяина есть сын, и в этой немудреной логике загорелый ребенок с оцарапанными коленками умещался целиком. Волосы, в другое время породисто черные, тоже выгорели в рыжину – проводить лето на свежем воздухе ему явно никто не мешал.

Кроме разве что драконов.

Обойдя ряд стеллажей, он как будто наугад выдвинул один – просто плоская полка, на которой рядами лежали камешки и косточки, снабженные чернильными номерками. Посмотрел, закрыл и выдвинул секцию повыше, встав на цыпочки, жадно уставился на ряд зубов. Желтых, поломанных, и всего с десяток – но каждый был треугольным и плоским ножом с длинным корнем, который даже не умещался в ладони. И рядом никого, кто мог бы рявкнуть, чтобы ничего не трогал и захлопнуть стеллаж с бесценными экспонатами; в самом деле мальчишка представления не имел о том, что ему чего-то такого может быть нельзя. Выбрав один из зубов, он медленно двинулся дальше, рассматривая находку. Попробовал пальцем зазубренный задний край – ага, острый. Попробовал во рту языком – ну вообще ни один не похож, даже клык. Перевернув, поднес ближе к глазам. В неровностях и годы спустя оставалось что-то черное, что не вытерло время и дожди. Сажа. Драконы на самом деле были и дышали огнем.

Дойдя до дальней стены зала, мальчишка вздохнул и присел на край каменного постамента, играясь с зубом как с обычным тяжелым камешком. Он понятия не имел, отчего в этой комнате ему неизменно делалось грустно, словно он страшно опоздал и уже не успеет встретить кого-то важного. Словно тот, кто мог дать ответы, уже умер и давно ничего не осталось.

Он положил зуб рядом и осторожно прислонился спиной к почти бесформенной глыбе, где из закаменевшей глины торчали остатки перекошенного смятого черепа древнего чудовища. Не оборачиваясь, коснулся рукой – теплый. Нагрелся на солнце.

…В коридоре стояли. Очередные незнакомые люди, неприятно пялившиеся на него, будто он сам был невесть каким экспонатом, какой-то редкой косточкой. Мальчишка все же не сорвался на бег, но прошел мимо торопливо и, с усилием потянув на себя резную тяжелую дверь кабинета, спрятался за ней. Прислушался – уходят.

Не обращая на него внимания, отец собирал со стола карту. Много раз подклеенную, переделанную, уже заломленную по перегибам; неинтересно.

– Возьми шахматы.

Неопределенный жест был излишним, он и так прекрасно помнил, где стоит массивная шкатулка-доска. Фигуры красивые, но бестолково – слонам вовсе не нужны были навершия непременно в виде высоких епископских шапок, как и ажурная корона на ферзе. Как будто у шахмат могло быть свое королевство с сановниками и правителями, они же просто фигуры для игры. Подвинув доску на освободившийся стол, он расставлял фигуры. Отец закончил с картой, вернулся на свое место и перебирал шуршащие полоски донесений. Не прерываясь и почти не глядя, сделал первый ход.

Потом еще.

И еще.

Шорох бумаги; подвинув ближе лист, принялся писать.

Пара пешек, разменявшись, ушли с доски.

– Что, думаешь продавить центр?

Мальчишка пожал плечами, может, и собирался, а, может, и нет. Повторил за отцом рокировку.

– Как твои дела с Бернемом?

Черный конь неуверенно вышел вперед, и его пришлось аккуратно поправить на клетке.

– Я читал.

– Сомневаюсь.

В кабинете пахнет сухими цветами. Чем-то пыльным и тленным.

«В ночную пору на 23 сентября 1024 года явились мертвые под стены Дейцгайма, под стены крепости Дейц и объяли укрепления от правого берега реки Ханен, рассеиваясь в полях вкруг поселения Ольм. Они не встали лагерем и не имели военных порядков, но кишели беспорядочно, точно насекомые или поросль кустарника, числом не менее восьми тысяч. (пометка на полях – пять тысяч семьсот) Мы видели людей, одетых и раздетых, у некоторых через плоть сделались видны кости, но более них мы видели животных, изуродованную скотину, большую и малую, собак, их войско брезговало лишь кошками и домашней птицей…»

«День враг стоял неподвижно. Сэр Жофри утверждает, что видел Анри Везена, двигавшегося со своими приспешниками далеко позади выставленных вперед мертвецов, отыскивая подходящее место для наблюдения… Нам ведомо, что лишь ночная пора способствует темным делам некромантов, отсюда их зловещая манера военные дела вести исключительно под покровом мрака.»

«Господь, однако, уберег нас и ночь на 24, равно как и на 25 и на 26 сентября прошли спокойно. Предположительно, время для нас выигрывали ранние заморозки, тем не менее, отступившие к середине недели, и последний день выдался теплый и солнечный, часть убранных полей парила, словно весной. Вероятно, под этой дымкой мы упустили, как к первоначальным стаям нежити присоединились еще, заняв Ольм и все вокруг него. Доносили,что до города доносились крики, однако ни один выживший не постучался в наши ворота…»

(пометка на полях – пять тысяч девятьсот пятьдесят)

«Штурм начался в ночь на 27 сентября, в одной точке Кожевенных ворот, однако приготовления мы видели не менее, чем в пяти и предусмотрительно разделили гарнизон. Ворота эти располагались в коренной стене, наиболее древней и укрепленной, помнившей самое основание крепости, однако это ворота и они пали под натиском уродливых тварей, прогрызавших и дерево, и железо, и всякий, кто выходил к ним, утолял и не мог утолить их ненасытный голод…»

«После этого в городе начался великий страх. Люди запирались в домах и надеялись, что камень защитит от мертвых, но мертвые находили их. Они шли к дверям, за которыми прятались люди, и ломали их. Они входили в конюшни и убивали лошадей. Они находили собак во дворах и разрывали их. Они входили в дома бедных и богатых одинаково, и не спрашивали, кто там находится. Иные говорили, что Везен видит каждого человека в городе и потому знает, где мы прячемся. Но я не знаю, видел ли он нас. Я знаю только, что его мертвые находили живых там, где мы считали себя скрытыми.

Бедствие длилось весь день, и последующую ночь, и затем весь день. Не усмотрев резона в перечислении захваченных городских углов и улиц, скажу лишь, что на исходе 28 сентября, к закату, уповая лишь на Господа, но понимая, что не выстоим еще ночь, мы укрылись в крепости и заперли ворота, бессильно видя, как бездушные чудовища бродят меж телами и ищут последних, кто остался.»

«На закате лично явился он в город, и мы видели всадника, следующего улицами и площадями, и за ним шла бесформенная толпа его рабов и слуг, и новые поднимались от прикосновения нечистой его длани…»

«Истинно говорю я вам, мы не ведали подобного врага ранее. На исходе времен явился он, Анри Везен, кровавый безумец, желающий весь мир склонить к нечестивому служению самому дьяволу, и нет в нем милосердия и чести, палач из рода палачей, он должен быть остановлен, или принесет закат всему человеческому миру, и никто не спасется, как не спаслись в Дейцгайме, не спаслись в Саффо, в Клифхагне, в Пери и многих городах, отныне стертых с карт…»

– Он пишет так, будто на все жалуется, – мальчишка пристроил подбородок на ладонь и посмотрел, как белый конь угрожает коню черному, подвинул пешку.

Перо в руках отца замирало все чаще, отвлекаясь от текста, а потом и вовсе было отложено. Сильные пальцы с вытатуированными на коже магическими знаками нависли над доской.

– Ну а что ему еще делать? Это летопись проигравших.

– Он просто пишет так, будто кто-то другой виноват в том, что они проиграли.

– Человеку это свойственно… впрочем, здесь важна преемственность. Бернем и сам не вышел из Дейца, но постарался, чтобы у потомков сложилась такая же точка зрения, как у него.

– Он правда умер?

– Да, умер. А летописи годом позже нашли в заброшенной крепости и переписали монахи монастыря при Анджи, благодаря чему и мы с тобой имеем сомнительное удовольствие лицезреть этот источник…

– Слон.

Белый слон с дурацкой его епископской шапочкой был снят с доски и на его место встала пешка, как раз под защиту черного коня.

– Ты меня специально отвлек.

Даже не вопрос. Отец и так знал, что специально, и его отпрыск наполовину смущенно, наполовину бесстыже снова пожал плечами – ну и что. Получилось же. Только уши покраснели от удовольствия, а черный ферзь, окончательно утратив осторожность, двинулся вперед, игнорируя какую-то суету на смявшемся фланге белых.

Больше отец не вспоминал Бернема и только мстительно ссадив через два ходя ферзя с доски, бросил:

– Глупый как ящерица. Не станешь читать, таким и останешься.

Сжавшись и насупившись, мальчишка молча наблюдал разгром черных, только темные брови удивленно и обиженно приподнимались – ну как он только не заметил столько возможностей на доске, пока отец не задержал ход и не подытожил:

– Продолжать бессмысленно. А хронику чтобы дочитал, твоя задача среди бессмысленных жалоб найти их ошибки. Завтра покажешь, что нашел.

Мальчишка медленно слез с кресла, ожидая, скажет ли отец убрать доску, но тот по новой расставлял фигуры, собираясь сыграть сам с собой и уже не обратил внимания, как медленно закрылась дверь.

А во дворе солнечно. И ярко. И красные акации.

На каменной опояске высокого забора из кованых прутов грелась пестрая ящерица.

Спустя мгновение на извивающемся туловище сжалась маленькая рука. Подняв ящерицу, мальчишка рассматривал, как она изворачивается и хлещет хвостом, потом начинает разевать пасть, потом движения становятся медленней и лапы впустую загребают воздух. Потом еще медленней. Наконец, придушенная ящерица повисла. Подержав ее еще немного, сунул в карман и отправился за ворота.

На самом деле дом только кажется большим. Он висит на заросшем склоне и исчезает за деревьями, карабкается вторым этажом и выходит небольшой террасой на обрыв, где несли стражу кипарисы, высаженные когда-то ровным полукругом, как раз перед стихийными владениями лохматого можжевельника и разлапистой пираканты. Там дорога делает поворот, но через заросли есть тропинка. Приезжие про нее ничего не знают, а вот мальчишка шагал уверенно, ныряя из тени на свет и обратно. Узорчатые ветки торчали в разные стороны и пахли по-можжевеловому душно.

Не стоило и сомневаться, что мальчишка знал эту дорогу отлично, как старого приятеля знал старое абрикосовое дерево, темное и дикое, раскидавшее крону высоко над головой, и нахальные кустарники словно не смели занять тень под ним. Склон повышался и тропинка сделалась уже и потянулась по камням, потом между камней. Неспеша прогуливаясь подальше от пыльной и скучной хроники, мальчишка размахивал подобранной палкой, будто мечом. Получалось плохо. Говоря начистоту, он видел людей с мечами только на картинках и понятия не имел, как нужно. Как-то они это делают – рубят друг друга, врагов, иногда нежить. Чтобы обездвижить нежить, нужно перерубить ее напополам, либо отсечь голову. Иногда это не помогает.

Сунув палку в приметное место между камней, он прошел по уступу, и верхушки акаций оказались где-то внизу. А выше, на склоне пучки выгоревшей на солнце травы ветер выгладил в одну сторону, и на той стороне был виден такой же склон, а далеко впереди они раздвигались и открывалась долина. Там жили люди. Оттуда приезжали к дому, спрятавшемуся в горах.

Усевшись среди травы, на бровке, отделявшей склон от обрыва, мальчишка посмотрел, как внизу гремит по камням все еще беспокойная после половодья река и достал из кармана дохлую ящерицу. Ящерица обвисла, но все равно была красивой, с зеленой полосой на спине и в пятнышках на коричневых боках. На пальцах тонкие темные коготки. В пасти – зубы. Он покрутил ящерицу в руках, потом взял за тонкий хвост и покачал над обрывом. Раскрутил и подхватил, когда хвост не выдержал и отломился. Пальцем исследовал место отрыва: новый, ясное дело, уже не вырастет. Сунул обратно в карман обе части зверька: пригодится.

Домой идти не хотелось. Не то, чтобы было сильно обидно, но все же было. Еще и читать не хотелось совсем – да какая разница, что там и с кем случилось? Было и было, что теперь. Если понадобится, его отец сам разберется с кем угодно. Нашарив камешек, мальчишка запустил его вниз: далеко. Потом еще один. Лег на сухую землю среди сухой травы: потом отряхнется. Слышно, как внизу шумит и беснуется вода. Он прислушался, будто какая-то смутная тревога, или что-то еще…

– А ну иди сюда. Осторожней!

От неожиданности он подскочил на месте; этот тон не сулил ничего хорошего. Непонимающе поднял голову – наверху, в самом начале склона стоял отец; рядом уныло повесил голову его конь, так что видна только опущенная шея и загривок. Не подозревая, в чем успел провиниться, мальчишка отправился к нему, убежденный, что он просто сидел себе и грелся на солнышке, как и полагается безнадежно, ящерично глупому существу. Когда оставалось несколько шагов, отец подошел, сгреб за шиворот и увел.

– Я ничего не делал! – протестуя, мальчишка пытался успеть за ним, а потом раздался гулкий странный звук, на который обернулись оба.

На другой стороне от обрыва медленно отделился и потек вниз треугольник грунта, огромный даже через расстояние. Разгоняясь, он растекся по склону и исчез за краем, кажется, шум реки переменился, захлебнувшись обвалом.

– Я ничего не делал… – уже тише и не так убежденно повторил мальчишка и в тот же момент получил затрещину так, что зазвенело в ухе.

Сжавшись от страха, он застыл, пытаясь найти хоть какое-то оправдание тому, что не мог и представить, что эти обычные склоны на их самой обычной горе могут так осыпаться. И что он вовсе не там сидел, а где камни. Или хоть что-нибудь сказать, потому что на самом деле это все оказалось неожиданно страшно, особенно то, что отец до этого ни разу его не бил. Был раздражен, разочарован, недоволен, но никогда еще не был… таким.

– На коня.

Не смея ослушаться, он на ватных ногах подошел, гадая, как это ему удастся забраться на двоящегося и троящегося от подступивших слез проклятого коня, высокого как забор, пока жесткие руки не подхватили его с земли и не забросили в седло. Конь, естественно, даже не пошевелился, только качнулся, когда на него заскочил хозяин, переступил тонкими высохшими копытами, на которых уже и шкуры никакой не было, одни перевитые жилы и кости. Мальчишка торопливо размазал по лицу слезы и сопли, а потом отец потянулся вперед и сгреб цепи, обвивавшие лошадиную шею, чтобы ее никто не смог перерубить, потянул на себя, заставляя тварь поднять голову, слепую и бесформенную, всю в полосах металла с наваренными шипами. Боевой конь некроманта, звякая вросшим в его тушу металлом, медлено пошел вниз по склону, пока не спустился на дорогу и там ускорил шаг.

– Держись, – сказал отец, и мальчишка взялся за его руку, холодную после прохлады старого особняка, и твердую, какой не бывает подлинно живая плоть.

– Я больше не буду, – всхлипнул, шмыгая носом, обернулся, насколько мог, задрал голову, чтобы краем глаза увидеть зрячую черноту в глазницах отца, потому что восстановить структуру естественного зрения не удавалось даже лучшим из немертвых магов.

– Держись, – повторил тот и посмотрел в ответ.

А потом конь рванулся вперед, свернул с пыльной дороги на пастушескую тропу и полетел по ней, над обрывом, над долиной, распластываясь в бешеной скачке над бледными проплешинами цветов и жестким кустарником. Безумная тварь, которая никогда не устанет и не споткнется, и, казалось, если бы не было придерживающей и направляющей руки, она и весь мир канувшего в небытие хрониста Бернема стоптала бы в кровавую пыль, как множество городов до этого.

Тропа – дорога – тропа, склон вверх, потом вниз; вместо того, чтобы свернуть сразу к дому, отец направил коня по дальнему пути, и мальчишка улыбался во весь рот, с восторгом чувствуя, как существо под ним несется, почти срываясь в полет, и держался что есть силы за руку отца, хотя и знал, что тот удержит его, что бы ни случилось. Посмотрел вниз – встретившееся с камнем копыто раскололось, он видел, как нарушилась структура, и срослось раньше, чем это копыто снова глухо ударило в землю.

– Я правда больше так не буду, – повторил, прошептал едва слышно, но совсем не удивился, когда услышал в ответ привычно холодное:

– Я на это рассчитываю.

И он как всегда. Отец как всегда.

Вечером все же пришлось читать.

Перед глазами отчаянно смешивались разные углы крепости, какие-то люди, бесформенная нежить, какие-то сэры; от усердия мальчишка притащил хронику даже в столовую и с безнадежностью жевал мерзкую кашу, в которой утоп тушеный кролик, скользя взглядом по страницам.

Сделал вид, будто увлеченно читает и отодвинул тарелку с утопленником на полпальца. И еще немного. Услышав знакомые шаги, не выдержал и развернулся как пружина, впившись взглядом, однако, не в отца, а в чашку, которую тот держал.

– Почему не доел? Нужно есть нормальную еду.

И сам знает, почему. Гадость потому что эта их еда. Сам ничего не ест, а заставляет.

Чашка опустилась на стол, обнажая красное нутро мелко нарезанного мяса с химическим запахом и привкусом железа и соли. Мальчишка немедленно ткнул туда ложечкой и вдруг снова поднял голову.

– Ну что еще?

– Ты правда не сердишься?

– Говори, что хотел.

– А можешь нарисовать меня, каким я стану, когда вырасту?

– Что, опять? Ладно, если принесешь мой планшет.

Тяжелый стул только скрипнул, когда мальчишка соскочил и с топотом унесся в сумрак коридора.

– Уаллах, а ужин?

Покачав головой – ну что за срочности, кровавый палач и безумец, Анри Везен сел в пустынной столовой, ждать сына, и кивнул служанке, пришедшей собрать посуду, и, набросав на листе быстрыми движениями угля, долго штриховал пером знакомые до последней черточки детали. За окнами чернели в сумерках кипарисы, шумели и шуршали кронами. По-детски волнуясь, единственный зритель уже давно дочиста выскреб чашку странного угощения, и все равно не выпускал ее из рук.

Странно. Как будто он не знал, что там увидит – неправда ведь, видел, и не раз. Тонкие передние лапы, и могучие задние, разумеется, хвост, длинный и тонкий на конце, и змеящаяся могучая шея в листовидных шипах, достающих до морды, затупленной и короткой как у чудовищной рыбы. Крылья, воздетые как две огромные ладони. Зверя покрывали тонкие штрихи, показывая, где у него узорчатая броня, какой не бывает у настоящих зверей, где шкура, где чешуя – разумеется, все глубокого черного цвета, матовое, чтобы быть незаметным ночью. На листе был нарисован почти-дракон, а рядом, вероятно, для масштаба, человеческая фигурка, не доходившая ему головой даже до локтя.

Вытянувшись в постели, мальчишка лежал в темноте и рассматривал рисунок. Человек, осмелившйся стоять рядом с черным чудовищем, должен быть очень смелым. Или должен быть просто его отцом.

Осторожно, чтобы не замусолить бумагу, он погладил фигурку человека ногтем и улыбнулся