Литературный портал Литкульт

/Отредактированный вариант первой версии/

Подражательство с умыслом похоже

на искусное подбирание отмычек к двери поэзии.

Е.Евтушенко

Лариса Огудалова, покачиваясь, шла к свету. А в черноте ночи за спиной продолжали свою жизнь обморочные видения её сознания.

От входа в питейное заведение, где над окнами висела обшарпанная вывеска с надписью по-французски «Poubelle», тенью скользнула за угол маленькая фигурка. И тотчас же оттуда донёсся сдавленный детский вскрик: «Ой! Мама!», сопровождаемый гневным мужским матюгом.

– Ты чего тут притаился, старый хрыч! – раздражённо бросила Красная Шапочка худому долгоносому мужчине в мешковатом колпаке и полосатых штанах.

– Не твоё дело! – огрызнулся Дуремар, поднимая упавший сачок. – А ты чего здесь шатаешься? Детское время давно кончилось.

– Золотые собираю, – хихикнула девочка.

– Слушай, ты здесь Ляпис-Трубецкого не видела?

– Это что за хрен?

– Ну, такой, бараньеголовый. Гаврилой в народе прозвали.

– А, это который «Гаврила шёл кудрявым лесом, бамбук Гаврила порубал», – усмехнулась Красная Шапочка. – Читал сегодня. Сейчас водку пьёт с Сальери.

– А из больших писателей кто-нибудь есть?

– Вроде Льва Толстого видела, – неуверенно ответила Шапочка и, махнув рукой, бросила: – Отстань! Некогда мне с тобой лясы точить.

Словно лисичка хвостом, Красна Шапочка взмахнула подолом и растворилась во мраке.

«Прекрасно! Может быть сегодня, повезёт», – с плотоядной улыбкой потирая ладони, Дуремар осторожно заглянул в окно. Он давно уже не занимался пиявками, переключившись на более доходный бизнес: отлавливал музы известных писателей и поэтов и продавал их жаждущим признания графоманам. Дело шло хорошо, но было хлопотным. Помещённые в птичьи клетки легкокрылые создания хирели и постепенно теряли свою способность озарять умы авторов шедеврами. Поэтому, чтобы не пропал дар вдохновления, муз нужно было «подкармливать» чтением книг и не абы каких, а хороших, преимущественно классикой. Но чтение классической литературы у Дуремара не шло: он не выдерживал напряжённой работы ума и вскоре бросал это занятие. То ли дело бульварные романы или фэнтези и «боярка». Однако на непритязательном чтиве могли существовать только музы авторов помельче.

Мечтой Дуремара являлась муза Льва Толстого. Но Лев Николаевич не отпускал её от себя. Днём и ночью она генерила для него вдохновение. Так что ловцу покровительниц таланта приходилось довольствоваться музами менее известных личностей. На музе ведь не написано, чья она. А сказать можно всё, что хочешь.

Трактирчик «Poubelle» оказался «хлебным местом». Здесь можно было отловить не только вдохновительницу литератора, но и сыскать на неё покупателя. Сегодня, к слову сказать, Дуремар договорился встретиться с Никиформ Ляпис-Трубецким, заказавшим у него музу Козьмы Пруткова. Очень уж уважал его Никифор, и страсть как хотел также писать.

Дверь трактира протяжно, словно проснувшаяся девица, лениво проскрипела, и из него, вальяжно переваливаясь с бока на бок, вышел жирный полосатый кот.

– Привет, Бегемот-Матроскин! – обрадовался его появлению Дуремар. – Ты не мог бы сделать одолжение и позвать сюда Гаврилу?

Кот на самом деле был просто Матроскин, но для пущей важности уверял всех в своём родстве со знаменитым котярой. Даже достал где-то бумагу с печатями о том, что он Бегемот-Матроскин.

– Что я тебе, швейцар какой, бегать по поручениям, – хмыкнул с высокомерным недовольством полосатый.

– Да ладно, Бегемот-Матроскин, свои же люди, сочтёмся, – масляно улыбаясь, заверил его Дуремар.

– Хорошо, – Матроскин сладко потянулся. – Пойдёшь завтра со мной в ресторан МАССОЛИТа. Меня тамошние вахтёры, собаки злобные, одного не пускают. Можешь ещё и пивом с раками угостить.

– Ну, ты не наглей. Это уже не услуга, а грабёж какой-то, – Дуремар с изумлением взглянул на кота.

– Ой, пошутить нельзя. Нервный ты какой-то стал, – Матроскин дёрнул хвостом и тихо просочился в приоткрытую дверь.

Вскоре он вышел из трактира вместе со здоровенным кучерявым детиной, обряженым в белые штаны из рогожки и чёрную рабочую блузу, подпоясанную узким ремешком.

– Вон – кот кивнул в сторону Дуремара, который стоял у окна в тени, – тот, носатый, спрашивал.

– Приветствую тебя, мой друже! – высокопарно пробасил Ляпис-Трубецкой, театрально взмахнув рукой. – Принёс?

Дуремар, озираясь, подошёл к углу трактира и быстрым движением достал большую птичью клетку, накрытую цветастой шалью. С горящими глазами и восторженной улыбкой он, словно факир, сдёрнул с неё покрывало и поднёс к свету из окна.

– А чего она такая маленькая? – лицо Ляписа скисло от удивления.

В клетке на жёрдочке, как курица на насесте, сидела сгорбившись миниатюрная девушка с лицом старушки. Крылышки её выглядели ветхими тряпками, висящими на спине.

– Она, часом, не больная? Я заразу какую-нибудь не подхвачу? – Никифор брезгливо изогнул рот.

– Ничего ты не понимаешь. Мал клоп – да вонюч! – Дуремар смутился неудачно вылетевшей поговорке. – Ну, то есть, мал золотник – да дорог.

Эта муза была у него неликвидом. Он уже не помнил, как она появилась и, вообще, чья она. Изношенная вдохновительница хромала, ругалась матом и смолила табак, как портовый грузчик. Дуремар давно уже подыскивал, кому бы её сплавить.

– Музы, ведь, как пташки малые, ночью спят, скукожившись, – ласково увещевал он Ляписа. – А стоит Солнышку воссиять, так они и защебечут, пёрышки расправив. Ты, Никифор, не сомневайся в ней. Ты, главное, начни писать, а она уж подхватит. Одарит тебя и озарением, и вдохновением. Ну, может, не сразу. Пока притрётесь. Это, как с женой. Ты, главное, верь в неё.

Ляпис-Трубецкой подобрел лицом и с многозначительным видом достал из-за пазухи тугой конверт с банкнотами.

– Я не журналюга какой-нибудь. Я – поэт! – гордо заявил он и с размаху, по-купечески, шлёпнул конверт в руку Дуремара, – Получите-с!

Широким жестом он накинул на клетку платок и, обняв её, словно невесту, с довольной улыбкой победителя шагнул в ночь.