Петрович сидел на раскалённых от солнца рельсах, вытирая пот со лба.
– Петрович, ты о чём задумался? Нам по усиленной схеме ещё двести костылей вогнать нужно, – на этих словах Саня с силой вогнал большой металлический гвоздь в шпалу.
Петрович сидел и молча, разглядывал свои мозолистые руки. Саша тем временем отложил в сторону путевой молоток, который он ласково называл «Машка» и подошёл к Петровичу.
– Что-то ты мне совсем не нравишься. Второй день хмурый ходишь. Случилось чего? Петровичу пятьдесят пять. Сразу после училища он женился на рыжеволосой Наташке и устроился работать на железную дорогу. У него небольшой домик, который достался по наследству. Две дочки, которые выросли и уехали жить в большой город. Небольшая пасека с пчелами и овчарка по кличке Рекс. Петрович с молодых годов мечтал стать художником. Рисовал афиши, писал репродукции на Айвазовского и даже пару раз торговал своими шедеврами на "блошином рынке".
– Ты с Наташкой поругался? Или пчёлы сдохли? – расспрашивал Сашка.
Петрович молчал и о чём-то думал, проводя большим пальцем правой руки по грубым мозолям.
– Или трофейного судака упустил? – продолжал свой расспрос Сашка.
Сашка, в отличие от коренастого Петровича был долговязым мужчинкой с острым носом. Никогда не был женат, детей не имел, а возрастом был чуть младше Петровича лет на восемь. Жил с престарелой мамой в трёхкомнатной квартире, куда частенько водил баб. До безумия любил пиво, рыбалку и свой старенький автомобиль - ауди восемьдесят.
– Судак…, – задумчиво произнёс Петрович, – если бы Судак! – он грустно посмотрел на Сашку.
– Геморрой, что - ли вскочил, – не выдержал Сашка и засмеялся.
– Да типун тебе на язык, – выругался Петрович, придя в себя от задумчивости. Затем встал, взял путевой молоток и с силой начал вгонять костыли в шпалы.
– Не, ну что ты? Я же пошутил, – вопросительно посмотрел Сашка, – обиделся, что ли? – Петрович, не обращая внимания на Сашку, продолжал вбивать костыли. Так продолжалось несколько минут.
– Или все таки с Наташкой поругался? – продолжал иронично спрашивать Сашка. За шесть лет совместной работы с Петровичем, Сашка знал, что Наташка в минуты душевной слабости добротно пилила Петровича за то, что он в институт не поступил, за то, что начальником большим не стал, за то, что его картины только в гараже висят. В общем было к чему придраться. Знал это Сашка по отсутствующим баночкам с обедом. Наташка, когда ругалась с ним, молчала неделями и принципиально не готовила ему. Петрович тем временем вогнал ещё пару костылей
– Да не ругались мы с ней. Все выходные какой-то турецкий сериал смотрели, про русскую девушку, которую обманом вывезли в Турцию и продали в рабство. Ну, а я ещё шкатулку расписывал, внучке.
– Что тогда хмурый такой, если не ругались?
Петрович задумчиво вгонял костыль за костылём.
– Судак? – вопросительно и с улыбкой спросил опять Сашка, – Петрович молчал, вгоняя с силой очередной костыль.
– Не, ну точно судак, – продолжал хохмить Сашка, – ведь судя по тому, как ты ловко махаешь "Машкой" это точно не геморрой! – продолжал смеяться Сашка.
Петрович не отвечая на шутку, вдруг размахнулся и с силой ударил молотком рядом с ногой Сашки.
– Шутник блин, – проговорил Петрович, улыбаясь.
– Ну вот! Хотя бы улыбнулся, – продолжал смеяться Сашка, отпрыгивая от молотка. Петрович положил молоток, отошёл в тенёк и закурил.
– Второй день спать не могу, – затягиваясь, проговорил Петрович.
– Из-за Наташки что ли? Или бес в ребро?
– Не знаю. Толи ей в ребро! Толи мне, в голову!
Сашка удивлённо поднял брови.
– Второй день думаю над её вопросом.
– Бить или не бить, вот в чём вопрос? – иронично проговорил Сашка.
Петрович не отвечая, затушил бычок о шпалу.
– Так бить или не бить, – не унимался Сашка, – над этим думаешь?
Петрович закурил вторую.
– Понимаешь, – Петрович замялся, – и вопрос-то у неё был такой..., мимолётный, – он глубоко затянулся. Сашка замолчал, с застывшей улыбкой на лице.
– Ну конечно, бить! – Перебил его Сашка, – как говорится, бьёшь, значит любишь, – смеялся Сашка.
– Там сцена такая была в фильме, где главарь банды ведёт эту девку в спальню. Она идет, брыкается, а он значит останавливается и говорит ей: «ты либо спокойно идёшь, либо я тебя сейчас убью» и она вдруг побледнела и послушно пошла за ним. Он большой такой, два метра роста, с чёрной бородой, тыкнул ей пистолетом в спину и пошел за ней. Остальные из его банды сидели на диванах, смеялись, провожая их взглядом и покуривая кальян. Что он там с ней делал, естественно не показали, только слышны были их охи, вздохи, да стоны, – Петрович замолчал, выдыхая густой дым.
– И…? – нетерпеливо спросил его Сашка, – ничего еще не понятно, но уже очень интересно, – с улыбкой продолжил Сашка.
– И тут вдруг Наташка, ни с того ни с сего спрашивает. И как бы даже не меня спрашивает, а так, как будто бы сама себя и говорит: "интересно, а кричит она от боли или ей так хорошо"? Я в начале и не придал значения её вопросу и так, как тот даже мимоходом спросил: «а почему ей должно быть больно-то»? Наташка, на секунду засмущалась и ответила: «ну, может, не туда или ...» – Петрович замолчал. А Сашка ещё какое-то время вопросительно смотрел на Петровича.
– И ты из-за этой глупости хмурый ходишь?
– Возможно это глупость, но тем не менее, - это же проекция её подсознания. Она же задав этот вопрос, примерила ситуацию на себя! Ты понимаешь меня?
– Вот ты задвинул! Интернета начитался? – Сашка перестал смеяться.
– Подсознание..., проекция! Ты о чём? Поверь мне, бабы гораздо проще, чем ты о них думаешь. Ляпнуть под настроение, они могут всё что угодно, а ты уши развесил. У меня вон Танька была. Так она думала об одном, говорила с другим, а спала с третьим, – он засмеялся, – со мной! Глупая была, слов нет, зато сиськи вот такие, – он показал две широко раскрытые ладони, – было за, что подержаться, а остальное не неважно.
– Нет, Саш, тут что-то не то, – задумчиво проговорил Петрович.
– Да что не то-то? Подумаешь, ну спросила, почему она орёт, ну и что? Может ей своим материнским сердцем девочку жалко стало?
– Да всё тут не то. Понимаешь? Всё!
– Да почему? – Сашка вопросительно смотрел на Петровича.
Петрович закурил ещё одну, затем встал, сделал несколько шагов, прошёлся вдоль рельсов, вернулся обратно и сел напротив Сашки.
– Да потому, что за наши тридцать два года совместной жизни, она ни разу не кричала и у нас ни разу не было ни туда...!
Сашка поперхнулся и закашлял от такого откровения.
– Теперь ты меня понимаешь? – Сашка, не отвечая, продолжал откашливаться.
– Саш, что бы человек ни говорил, он всегда тем или иным образом говорит о себе, о своих мечтах, желаниях, фантазиях, разочарованиях, не сбывшихся надеждах, – проговорил с серьезным лицом Петрович, – понимаешь, всегда?!
– Петрович, ты зря себя накручиваешь, – пытался успокоить его Сашка, – я тебе говорю, эти умности из интернета до добра не доведут..., – Петрович перебил Сашку и продолжил.
– Мы на девяносто процентов говорим и действуем, исключительно опираясь на реакцию подсознания и только на десять процентов, опираясь на сознание.
– Петрович, ты серьёзно? – Сашка внимательно смотрел на Петровича.
– Ты мне скажи Саш, чего ей хочется - кричать? Кричать от удовольствия? От боли? – резко проговорил Петрович. Сашка вопросительно смотрел на Петровича.
– Не обязательно! Может она задумалась о чём-то другом? О своём, каком-то опыте. О воспоминаниях из молодости. Мало ли? Может у неё до тебя был какой-то печальный опыт, что-то из детства, а ты себя накручиваешь? – продолжал Сашка.
– Вот спасибо, удружил! Она так-то у меня первая. И я у неё!
– Ты, прям, уверен в этом? – уставился на него Сашка.
– В себе-то я точно уверен, а в Наташке…? – он задумался, – да и в ней тоже. Я же сам всё видел.
– Что видел? – улыбнулся Сашка, – как тётка курице голову рубила? – попытался перевести в шутку этот странный разговор Сашка.
– Да, и как рубили, и как она по двору без башки бегала, тоже видел! – ответил Петрович, не поняв шутки.
– Петрович, а может она о тебе думает? Не о другом, или большом…, а только о тебе? Может она задумалась над тем, а почему она, за тридцать то лет, ни разу не дала волю эмоциям и всё время себя сдерживала, не кричала? Может ей с тобой так хорошо, что она готова орать ещё сильнее, чем эта девушка в кино. Но воспитание, нравственные нормы не позволяют этого делать! Ты об этом подумал? Может она просто порядочная женщина, которая всю свою жизнь посвятила тебе, тебе и твоим дочкам, а ты сейчас о ней так плохо думаешь! – говорил Сашка.
– А если всё наоборот? – не унимался Петрович, – а если она в этот момент подумала о том - почему мне мой муж не доставляет такого удовольствия? Почему не доводит меня до таких стонов? Почему не возьмёт меня силой… или не туда...? Может она об этом думает? Может она вовсе сожалеет, что всю свою жизнь прожила с одним мужиком, и другого не пробовала? – говорил Петрович, сжимая кулаки.
– Так возьми и поговори с ней, прям так и скажи: «так мол, и так Наташа, расскажи да покажи всю правду», – предложил Сашка.
– И ты думаешь, что она прям вот так, взяла и всю правду мне рассказала? Как на исповеди, все свои секреты выдала? – завёлся Петрович.
– Ну не знаю, а вдруг? Возьмёт да и скажет! Это же лучше, чем вот так сидеть и себя изводить, – ответил Сашка.
– Второй день не сплю, – тихо произнес Петрович, – думаю, что же хотело сказать мне её подсознание! – Петрович замолчал, – а все так просто, возьми да спроси…, – Петрович встал, взял молоток, повертел его в руках и повернулся к Сашке.
– Она в любом случае поставила себя на место этой героини, – громко проговорил Петрович, – стала сопереживать, радоваться, а может и завидовать, – закончил Петрович.
– Может ты и прав, – произнёс Сашка, – а может тебе стоит самому проявить инициативу?
– А если..., – начал говорить Петрович, но его перебил Сашка.
– Петрович, может, хватит? У меня скоро удар будет и не от жары и костылей, а от твоих рассуждений. Ну что ты завёлся. Поговори ты с Наташкой, ну или молча, сделай с ней всё как в этом Турецком сериале…, ты же этого хочешь? – Сашка стал с силой вгонять костыли, – я тебе из своего опыта скажу, лучше вообще с бабами не разговаривать. Налил им пару рюмок, немного вкусняшек, непринуждённый разговор и делай с ней всё, что захочешь - молча. Женщины они такие, они любят уверенных мужчин, – он вбил ещё пару костылей, – хорошо, что моя бабка глухая, а то орут мои бабы только в путь и когда надо и когда не надо! – Он положил молоток и подошёл к Петровичу
– Ты знаешь, уж лучше пусть она скромно и искренне пыхтит от удовольствия, чем артистично орёт.
Петрович снова присел обдумывая Сашкины слова и вытирая пот со лба. Посмотрел на мокрые ладони, приложил их к земле, а затем медленно начал растирать пыль между влажными ладошками.
– Ты знаешь Саш, живёшь - так живёшь, от получки до получки, от будильника до ужина, от зимы к лету, оберегаешь жену, баб не заводишь, всё делаешь, как положено, живешь правильно! И тут бах, оказывается, что жену надо брать силой, помогать ей снять с себя ответственность! А как же порядочность, Саша? А как же доброта, любовь, или в конце концов желание? Это что - пустые слова? Значит делай с ней всё, что захочешь, а вся ее нравственность закончится в тот момент, когда она снимет с себя ответственность, спрятавшись за грубость и решительность мужика? И позволит себе делать с ней все, что угодно? Так значит выходит? Это скрывается за ее словами?
Саша ничего не ответил, взял свою «Машку», забил несколько костылей, затем внимательно так посмотрел на Петровича и сказал.
– Видимо так! Всё как в турецком сериале… – улыбнулся и продолжил забивать костыли.
