Просмотров: 125
Комментариев: 16
Тип публикации: совет
Тэги: Чудо по адресу
Заветные слова
«Зато уж умён белый гриб: тот тебе сам-то по себе
и на глаза не покажется – стыдливый гриб!»
С. Т. Аксаков.
Каждый август Ваську Селютина тоскою томило – в лес тянуло, за околицу, к заречью. Не хворь никакая это – нутряное, как у налима тяга зимняя: хоть плачь, хоть на печь лезь. Выйдет на крыльцо, зачерпнёт ладонями зорьку раннюю – а сам ноздрями вожжается: потягивает прелью, осыпавшейся листвой, грибницей старой волглой. Пахнет тем, чего в избе нет и не было отродясь.
Лес тот испокон веку стоял и теперь стоит: сосна по черноголовым буграм, ольха по мочежинам, а промеж них берёзы – бело-бело, будто девки по празднику умылись, платком берестяным повязались. Утром над лесом туман ляжет, и чудится: дышит бор, пыхтит тихонько, как самовар остывающий. А под ним деревенька – Боровики, семнадцать дворов – лежит в ложбинке, как яйцо в гнезде. Только яиц энтих год от году всё меньше: то одно выпало, то два.
Тянуло Ваську в лес – а куда денешься? Грибную страсть батя в него вложил, намертво, как клин в колоду вбивают. Да и не одно это: сами Боровики – от боровика прозвались, старики сказывали. Нешто с таким корнем уедешь?
Вспоминал Васька, как в первый раз батя взял его с собой. Как его самого дед когда-то брал, а деда – прадед: по-старому, а по-иному не было – одно было. Ваське тогда пятый годок шёл – и то по завету: раньше срока нельзя. «На пятом годке – можно, скороход выйдет». А батя за сороковок перевалил – и сам когда-то тот же порог переступил, а теперь и сыну дождался. Ещё затемно поднял его за плечо – тёплого, спросонку – за стол посадил, где в кружке молоко дымилось, и молча сапоги подал. Васька глазёнки продирал, одёжу напяливал, а роса за околицей по колено, и полоса к лесу лежала раскрытой книгой.
Идёшь ты тогда, бате в след норовишь попасть, и всем своим пятилетним умишком думаешь: нешто просился я – а тут поднимай, шевелись, топай на мокрое. Сапоги чавкают, комар над ухом нудит, тропа сырая, склизкая – ступай да ступай, и конца ей нет.
Но у самой опушки батя остановил. Кепку снял, на восток перекрестился и говорит тихо, как самое главное учат:
– Стой, Васёк. Слова заветные скажу – слушай, запоминай. Леший Лесович, не шали: с тропы не своди, следов не плети. Глаз мой – на гриб, гриб – в лукошко, пустым меня не отпускай. Всё. Скажешь – гриб сам в глаза полезет. А не скажешь – броди хоть до темна, а принесёшь лукошко поганок да рвани.
Васька тогда слова повторил. И с той самой поры гриб в глаза ему сам лез.
Собирали в две корзины. Большая – под всё: волнушки, свинушки, груздь-сырой. У мамки в сенцах кадушка наготове стояла, и к осени рассол в ней занимался, словно тесто спело. Сыроежки – на жарку, меленькие, «земляные», с загнутыми краями: такие об дорогу брось – не расшибёшь. А в руках у Васьки – лукошко маленькое, вершка в три: только боровички. Только белые. Лукошко не бездонное – а Ваське вся гордость: вишь, красотень какая.
И привалы были – вот что Васька не забудет, хоть умри. Присядут на пень, развернут холстину: хлеб, луковка, яйца варёные, помидор разорвут, крупной солью посыплют – и Васька трескает за обе щёки, как сто лет не ел, а батька только посмеивается, самоскрученную цигарку смолит, на солнце щурится. И разговоров за ту еду – на весь лес и на всю жизнь: про то, как дед тоже ходил сюда с лукошком, и как звёзды называются, и что человек в лесу – гость, а не хозяин. Так и возвращались на последних светах – всегда доверху, – и была в этом правость своя, которой потом всю жизнь не хватает.
Так годок шёл за годком: каждый август – лес, роса, слова заветные. Пока батя не пропал.
Вот те и раз.
Года своё брали: память у него, как старый ситец, стала – сквозь пальцы сыплется. Ушёл в лес, и дозрела у Селютина младшего догадка, холодная, водой колодезной: забыл батя слова заветные. Леший его и закрутил – не со зла, Леший вообще не со зла, он – как малый ребёнок: сколько кружил человека, столько и шалил. Три дня вся деревня искала – и нашла-то не сразу, а на четвёртый, в ольховой топи, будто батька с места не сходил, только кругами ходил. Кругами, Васька, кругами. Это Леший водит. Слова свои забыл – он и водит.
Потом и время само закрутило. Колхоз развалился, поле заросло борщевиком да ольхой кривой. Город высосал деревню, как пиявица: молодь ушла, старики полегли. Остались три старухи древние да сам Васька – не смог, не сумел бросить: ни земли, ни покойника, ни батиных слов заветных. Последним из молодых Захарка Юровский уехал – он и бросил зло, уходя: «Все вы, Селютины, – как грибница: резать надо, а не пересаживать».
Мог бы и он уехать. Благо жена случилась, да сынок родился – Митька, грудной ещё. Да только после батиной смерти шибко Васька закладывать за ворот начал – заглушал тоску, а она комариным пиликаньем в затишье тоньше зудит. И вот однажды, по пьяному делу, ударил он жену – со злобой дурной, хмельной. Раз – всего только раз. Да только баба она была крутая, злющая, не отходчивая: наутро собрала Митьку – и в город, к сестре. Не простила – как Васька ни каялся, как под окнами ни стоял, как письма ни писал – не простила. А после и вовсе другого себе нашла, и видеться с сыном запретила: ревновал, поди, новый мужик её. С той поры Васька не пил вовсе – не из страху, нет. Просто понял: за рюмкой он не он.
Семь лет не виделись.
А вчера в ночь сына привезли. Умаялся Митька с дороги – спать уложили, и даже не разговаривали толком: стоял парнишка в сенцах, волчонком смотрел, чужим взглядом, – семилетний, а на отца глядит, как на чужого дядьку. И всё. И вся эта Васькина радость – до вечера. Вечером бывшая с ейным теперешним мужем уедут, и не в город обратно – в другую область, дальнюю, куда и Митька в школу пойдёт. Повидаться, значит, привезли. В последний раз. Один день у Васьки есть. Один.
Сидел Васька на крыльце, докуривал свою цигарку и думал всё одно: пойдёт с Митькой по грибы. Скажет слова заветные – вместе с ним, как батька учил. Покажет Митьке первый боровичок – пусть в руках подержит, тёплого. Привал устроят они по-старому: помидор разорвут, крупной солью посыплют, хлебом закусят. И всё, что не сказал за семь лет, скажет в лесу – а лес пусть слушает, пусть правду всю знает.
А как сына увезут ввечеру – что тогда?
Все в город подаются, все. Один он противу ветра. И решил Васька – да так, что и отхвать нельзя: пойдёт в лес. Без корзины. Без лукошка. И слов Лешему Лесовичу не скажет – пусть сам ведёт, куды хочет. Заплутает Васька – ну и Бог с ним. Сгинет в берёзах – так на то и воля: где родился, там и пригодился. А Митька вырастет, выучится, человеком станет – приедет как-нибудь посмотреть Родину свою, откуда корень. Заглянет и в лес – а уж слова-то заветные, синица-птица из головы не выклюет: отец с ним их скажет сегодня, раз и навсегда. И тогда – найдёт. Леший не спрячет от своего: он своих не прячет, он своих водит да потом выводит. Ему жить – Митьке-то. Пусть сложится его жизнь, как у Васьки не сложилась.
А сегодня – день. Длинный-длинный, до самой темноты. Их с сыном день. Самый счастливый Васькин день на белом свете – как тот первый, с батей по грибы.
Знает Васька: лес не обманет. Отыщут они с сыном свои боровички – пузатые, толстые, важные. Загорятся у Митьки глазки – как и у него когда-то. Потом привал устроят, и Митька будет трескать за милую душу, а Васька закурит, как когда-то батька, на солнце щурясь, и замечтается: чтобы было сыну так же вкусно и светло, как самому ему, маленькому.
Чтобы всё как раньше…
Пора. Васька затянулся напоследок самокруткой ядрёной – в нос вдарил табачишко злым духом – оно ему только в радость. Встал с крыльца, с лавки сапоги снял. Корзины взял две: большую – под всякие грибки, сам понесёт, а Митьке в руки даст лукошко маленькое – под боровички. Под самой гордостью.
Васька – в сенцы – и стукнул тихонько:
– Митька. Вставай, грибник. Леший ждёт.
